Страница 25 из 54
Судопроизводство также должно быть приведено в соответствие с народным пониманием "правого суда", ведь "судебная функция — один из первых атрибутов государственной власти". Ни одна из областей государственной жизни не указывает так на национальные особенности, как судопроизводство. Утрата национальной его формы означает максимум денационализации, что, собственно, и наблюдалось в период империи, когда сначала насаждалось германо-прусское, а затем романо-либеральное судопроизводство. В русском суде до 1649 года всегда присутствовал староста — представитель народа. Затем суд полностью перешел к чиновникам. Так называемые "прогрессивные инициативы" Александра II, и в их числе суд присяжных, народом были встречены абсолютно равнодушно. Алексеев отмечает, что в эмиграции широко было распространено мнение: "возврат к уставам Александра II невозможен, потому что они слишком хороши". Евразийцы же утверждают, что они не соответствуют народному сознанию, а значит, попросту непригодны. "Пришла пора покончить с тем наивным чисто интеллигентским предрассудком, что в романской либеральной теории судопроизводства лежит некоторая абсолютная истина, и непризнание ее равно политической измене и нравственному падению".
Русское и западноевропейское правосознание абсолютно по-разному понимают такие основополагающие категории как право и обязанность. В романо-германском обществе "обязанность признается, только уступая давлению. Так идейно было построено западное государство. Люди договариваются о власти, учреждают государство как торговую компанию. Безусловная обязанность здесь одна: не тронь меня, остальные все условные. " Западная жизнь породила собственнический эгоизм, вещепоклонство, формализм в представлении об обязанностях. Государство на Западе только ограждает от грабежа (своего рода ночной сторож), то есть мир собственников в пределе должен стремиться к уничтожению государства.
Евразийский взгляд на государство отвергает либерально-демократический релятивизм и ставит государству положительные задания народоводительства во всех областях общественной жизни. Представление о государстве как о торговой компании, основанной множеством независимых и несвязанных собственников, абсолютно чуждо российской истории. "Наша государственность строилась на преобладании отношений обязанности над началом права". В России не было представления даже об абсолютном праве на власть монарха, оно было сопряжено с сознанием нравственных обязанностей, на нем лежащих. Существовали, конечно, в Московском царстве разные точки зрения, но наиболее последовательно отстаивали взгляд, что правообязаны и царь, и подданные, Нил Сорский и заволжские старцы. Тенденции к ограничению царской власти существовали даже у Иосифа Волоцкого, считающегося идеологом самодержавия. Игумен Волоцкий утверждал, что православный не обязан признавать правительство, которое перестало стоять на стороне истинной веры. Именно это было критерием властителя. Поэтому Петр, а не Иван Грозный, слился в народном сознании с образом антихриста. Именно несоблюдение монархом своих фундаментальных обязанностей "блюсти правду Божью" дает народу право на неповиновение. При Петре раскольники отходят от постулатов христианской лояльности по отношению к государству. Их охватывают апокалипсические настроения. Послепетровское государство раскольники рассматривали как зло. Типы его подразделяются по степени нарастания злого начала на безблагодатное, богопротивное и богоборческое. Вывод они из этой ситуации делали следующий: "Кто силен, пусть борется с сатаной, кто же пуглив и имеет страх, пусть уходит из мира". Социальная доктрина некоторых толков раскольников формировалась на основе слов Иоанна Златоуста о том, что самые слова «мое» и «твое» происходят от дьявола. Безпоповцы построили ряд общин на полном самоуправлении и выборности руководящих лиц. Велик был процент раскольников в пугачевщине, движении реставраторском, ориентированном во многом на Московскую Русь и даже более древние времена. Пугачевцы выступали против сословного права на власть дворянства, которое также было несвойственно для России и являлось чисто западной идеей. В ходе движения провозглашался лозунг "свободы для всех быть вечными казаками". Анализируя устное народное творчество, Алексеев отмечал, что в былинах, хранивших подлинно национальное мироощущение, "Россия представляется землей, где свободно, чисто анархически возникают властные отношения, не долг повиновения, а свободная воля, основа взаимоотношения князя с богатырем". Основываясь, в том числе и на данных этого анализа, Алексеев утверждал, что, несмотря на приоритет обязанности, идея правомочия в виде вольностей казацких и крестьянских глубоко жила в сознании русского народа. Однако эта идея в корне отличается от западной трактовки права.
На Западе право есть норма или совокупность норм. "Права, следовательно, являются несущественным придатком норм, и правовая система ничего не теряет от того, что в ней полностью отсутствует идея правомочия". Упорное стремление к широкой регламентации социальной жизни путем установления принудительных норм характеризует романо-германский мир. Таким образом, западная терминология абсолютно неспособна выразить правовой эйдос Евразии. В евразийском государстве, построенном на базе подлинно национального права, ведущий слой был бы проникнут мыслью, что власть не есть только право, но и обязанность, а если управляемые являются носителями не только обязанностей, но и привилегий, свобода понималась бы не как свобода договора, но как свобода органической принадлежности к целому.
Формулируя основные задачи национальной правовой мысли, Алексеев целью своей ставил моделирование грядущего государственного устройства. Тогда, в середине и конце 20-х, евразийцам еще казалось, что эти теоретические построения воплощать в жизнь доведется им самим. Вопрос о том, должно ли движение оформиться в партию и какой образ действий необходимо избрать, был крайне актуален. Алексеев писал: "Евразийцы не исповедуют западной религии общественности и не считают, следовательно, что решение социальных вопросов есть последняя и наиважнейшая проблема человечества. Оттого наши задачи не покрываются ни политикой, ни планами социальных преобразований, как у социалистов. В этом случае объединение наше, если характеризовать его по моменту целевому, ближе стоит к религиозному ордену". Он отмечает, что практика иезуитов и масонов, осуществлявших свое влияние в гораздо более тонкой и в то же время эффективной форме, нежели политические партии, должна быть принята на вооружение при определении методов конкретной работы. Однако евразийцы «восточники», а западные образцы функционировали в иной культурной среде. В России же существовала общность заволжских старцев, продолжателями дела которых должны осознать себя евразийцы. "Мы призваны начать строить Россию Евразию по заветам старцев, наполняя эти заветы новым историческим содержанием". Из политики же масонов и иезуитов следует перенять практику воздействия на актуальную ситуацию посредством других партий, члены которых могут и не осознавать, что являются инструментами в чужой игре. Перед евразийцами вставали совершенно конкретные вопросы, касавшиеся возможных вариантов политики их организации в зависимости от изменений в расстановке политических сил. Все многообразие вариантов сводилось к двум основным:
1) место и роль евразийцев в государстве, построенном не по советскому образцу;
2) в евразийском государстве.
Первый вариант подразделяется на различные случаи, в зависимости от того, каким образом будет эволюционировать советское государство. Переход к той или иной форме многопартийного государства в западном смысле рассматривался евразийцами в качестве одного из наихудших возможных исходов. "Вступление на означенный путь означало бы, что творчество политических форм закончилось, революция угасла, наступает царство задворков Европы, чего, в сущности, и желают все наши, с позволения сказать, прогрессисты". В этом случае надо выступить как политическая партия. Если это будет демократия в стиле Керенского, то евразийцы должны стремиться к ее свержению. Если это будет государство в формах фашизма или режима Пилсудского, "то мы будем тем главным хребтом, около которого будут складываться и кристаллизоваться новые демократические силы, и который ростом своим будет преодолевать ограниченность, присущую названным европейским явлениям". В случае прихода к власти личного или коллективного Бонапарта, который, отвергнув коммунистическую идеологию, будет нуждаться в политических идеях, задачей становится просочиться в этот режим, стать его мозгами, и руками режима построить свое государство. Алексеев рассматривал и вариант прихода к власти евразийцев путем переворота. Каким будет евразийское государство — многопартийным или евразийцы будут единственной партией, будет ли оно демократией или диктатурой? "То государство, которое мы стремимся построить, будет демотией, это значит, что оно должно соответствовать народной воле, а не воле случайного набора граждан. Государство строится не на механической сумме мнений, а на народном суверенитете, организованном и органическом. Народом евразийцы называют совокупность исторических поколений, прошедших, настоящих и будущих, образующих оформленное государством единство культуры. Конечно, в таком виде он политически недееспособен и должен действовать через заместителей, но таковым нельзя считать кучеобразную массу людей, достигших 18 или 20 лет". Современная демократия есть олигархия взрослых граждан над нацией как целым. В евразийском государстве должен соблюдаться баланс между статическим и динамическим принципами. "Демократическая динамика общественного мнения есть род общественной неврастении". На самом деле в любом самом демократическом государстве существует некоторая политическая константа, она должна быть опознана и ясно сформулирована. Евразийцы стремятся зафиксировать "путеводную идею" государства как целого, его основное призвание, его цель. Идеократия есть государство стабилизированного общественного мнения. Народное голосование в такой системе призвано дать стабилизированной народной воле конкретные приложения к частным случаям государственной жизни. В евразийском государстве партии будут заменены реальными общественными слоями, это будет строй, в котором определится ненужность партий в смысле многопартийности. "Мы не хотим, чтобы избирателю его мнимые интересы вколачивала партия, мы стремимся к тому, чтобы избиратель сам уяснил эти интересы и отобрал людей, которые окажутся истинно способными выражать волю нации как некоторого органического целого. Смысл государства в том, что оно объединяет