Страница 23 из 32
Чуть углубившись в кривую улочку, мы остановимся.
— Один дальше доковыляешь?
— Да (я тогда жил в самой глубине Арбата, в Малом Власьевском, в доме рядом с тем особняком, откуда одержимый Булгаков запускал в полёт свою Маргариту). Да, — повторю я и, сделав несколько шагов, обернусь.
Майор всё будет стоять и смотреть на меня. И я скажу:
— Майор! Я верю, что ты отличный мужик, но ты — не Иван-разведчик.
Он ничего не поймёт, но обидится на меня, спасённого им от увечий или даже смерти. Хотя и попытается сделать вид, что просто ничего не понял. Потом повернётся, как-то сразу ссутулится и пойдёт в противоположную от меня сторону.
А минут через пять я буду валяться в своей комнатушке на самодельном лежаке и думать, что, по сути, я ничем не лучше того совестливого майора, потому что тоже — не Иван-разведчик…
Через год уже в Самаре из окна второго этажа увижу высокую и прямую женщину. За собой она будет везти тележку с коренастым и безногим человеком, держащим в руках две деревяшки, похожие на утюги. Я вскочу, чтобы выбежать на улицу. Но тут же сяду. Зачем? Вблизи можно и обознаться, а издали так хорошо видно, что это Иван-разведчик со своей хозяйкой. Через квартал они должны повернуть налево, в Покровский собор, ведь сегодня — Покров Божьей Матери. Год назад, когда на расстрелянной площади поминали убиенных, Она Сама явилась в небе над Москвой. Её видели тысячи православных…
Через полчаса я встану и тоже пойду в храм, но в другой. Потому что в покровском побоюсь встретиться с Иваном. Вдруг он меня узнает и, как всегда, скажет что-нибудь прямо: например, что я не стал тем, кем должен был стать…
Всех Иванов-разведчиков, кем бы им ни довелось быть в этом дольнем мире, да помянет Господь Бог во Царствии Своем!
Евгений Николаев
ПРО БОЙЦА ГОШУ КАМЕНЩИКОВА
После окончания Уфимской школы военно-музыкантских воспитанников СА в 1955 по классу кларнета я был направлен для дальнейшего прохождения службы в оркестре в/ч 21329 в г. Стерлитамак, который находится в Башкирии, в верховьях реки Белой. Был у нас в музвзводе сверхсрочник сержант-фронтовик Гоша Каменщиков. Он играл на тубе (самый низкий по звучанию из медных духовых инструментов). Много чего интересного Гоша рассказывал нам, молодым тогда солдатам, о своей фронтовой жизни. Он не привирал и не приукрашивал. Свидетельством тому три ранения, боевой орден и медали — очень даже неплохо для простого солдата за один год с небольшим на передовой. Мы тогда удивились: сержант Каменщиков такой смирный и спокойный, никогда ни с кем не ругается, а у него медаль "За отвагу"! Оказывается, вот каким бедовым он был на войне!
В 1941 году Гоша убежал на фронт из детдома. Тогда ему не было и семнадцати. По его словам, "рванул на передовую вовсе не из-за патриотических побуждений, а потому что там кормёжка была намного лучше, чем в детдоме". За одну-две недели прошёл курс молодого бойца — "штыком коли, прикладом бей", выдали винтовку, и стал бывший детдомовец грозным защитником Родины.
Этот фронтовик откровенно рассказывал нам, что в первые месяцы войны приходилось не просто отступать, но иногда драпать от немцев, спасаться бегством, особенно при появлении танков. Но был случай, в штыковой атаке схватились и погнали их, а "трёхгранный штык в человека входит так же легко, как в кочан капусты". Я почти в деталях запомнил два его фронтовых рассказа.
"В составе потрёпанной роты окопались мы на равнине, заняли оборону. Позади железнодорожная насыпь. Сбоку от меня пожилой узбек возится с пулемётом, помощник у него молодой солдатик. Вот немцы пошли. Словно из земли повырастали фигурки и движутся в нашу сторону. Уже видны серо-зелёные мундиры и каски. Как ветерок подует от них в нашу сторону, даже запах одеколона доносится. Идут и очередями бьют из автоматов. А мы из своих трёхлинеек щелкаем. Редко какая фигурка упадёт. Заработал наш пулемёт и тут же замолчал. Вижу, пуля попала узбеку в горло, хрипит, кровавая пена изо рта, и дергается в предсмертных конвульсиях. 2-й номер его, парнишка, как увидел такую смерть рядом, соскочил и бежать. Еще два-три человека побежали. Паника заразительна, и вот уже все бегут в сторону насыпи. Босиком бежит командир роты и матерится. В одной руке у него наган, а другой сапоги под мышкой придерживает. Перевалили через ж/д насыпь, там лесопосадка густая и дальше равнина. Комроты бегает босой и кричит: "Ложись, в лесопосадке залегай!.. Заряжай! Всем зарядить! Приготовиться!" Не потерял головы этот старший лейтенант, толковый оказался. Если бы не он, мы как стадо баранов ринулись бы дальше, на равнину, и немцы нас там всех перестреляли бы.
И вот появились немцы на насыпи. Они нас не видят в кустах, а мы садим из винтовок в упор, промахнуться трудно. И они падают, валятся пачками — то наша масть пошла. Конечно, палят из автоматов по кустам, но не прицельно, наобум. Те, что спустились с насыпи, повернули и наверх карабкаются, другие мечутся как очумелые и тоже попадают под пули. Паника у них и неразбериха. И тут — момент поймать — комроты кричит: "В атаку! В атаку!" Сам выскакивает с бойцами, и все бросились в штыковую. Перевалили насыпь и гоним остатки их по полю. Я бегу за одним, вот-вот достану штыком. Он оглядывается и быстрее припускает. Здоровенный немец, а я щуплый. И мысль мелькает: не промахнуться бы, всадить поглубже, иначе он меня одной рукой зашибёт. Вдруг немец подпрыгивает козликом — а я же смотрел не под ноги, а на жопу врага — и споткнулся. Упал, крепко приложился. Когда очухался, вскочил, а немца моего нигде не видно. Может, в сторону подался или пулю схватил. Смотрю на труп, а то немец, свежий еще. Нагнулся фляжку забрать — морда у него выбрита, подворотничок белый и сам одеколоном воняет, будто не воевать, а на блядки собрался. Как же, там ждут его не дождутся…
Рассеяли остатки немцев. У нас тоже потери есть. Закрепились в тех же окопчиках, откуда бежали. Когда стемнело, забрали раненых и пошли через ж/д насыпь дальше по равнине. Комроты шел в одном сапоге и ругался, что немцы появились преждевременно. Он успел только один сапог надеть, другой потерял в кустах. В таком непотребном виде и гонялся за отборными солдатами вермахта. Жаль сапога. Хромовые они были — большая ценность для комсостава. Бойцы тогда были обуты в ботинки-говнодавы с обмотками.
Под утро вышли к лесу. Перед ним в траншеях красноармейцы копошатся, закрепляются. В кустах пушки замаскированные видны, в лесу моторы танковые урчат. Похоже, крупное наступление немцев ожидается, а наша рота была оставлена как прикрытие, арьергард называется. Но это уже не нашего солдатского ума дело".
— Чего ж не стрельнул в того немца, за которым гнался? — спросили мы сержанта Каменщикова.
— Да как-то и в голову не пришло, — ответил он. — В атаке сам себя не помнишь, и многое забывается, будто по башке получил. — И добавил: немцы были умелые вояки, что и говорить. Но в том случае, на ж/д насыпи, они нас недооценили. А мы поверили в себя. Оказывается, их можно бить, да еще как!
Зима 1942/43 года застала бойца Каменщикова под Сталинградом. После ожесточенных летне-осенних боев немцы выдохлись и перешли к обороне. На участке, где воевал Гоша, приходилось атаковать позиции противника иногда за сутки по 3–4 раза. Это не было общим наступлением. Соберут сотню-полторы солдат, а также шоферам, поварам и другой обслуге дадут винтовки — и вперёд. Перед атакой сосредоточатся в балке, покурят, приготовятся. Командир кричит: "Ну что, пошли! Кто первый?" Первому страшно — если немецкий снайпер не дремлет, сразит наповал. Один-два храбреца выскакивают, за ними остальные. По заснеженному полю бегом не побежишь: винтовка со штыком весит около пяти килограммов, да ещё боезапас, амуниция, валенки, брюки ватные, фуфайка, поверх нее шинель и маскхалат. наши идут, немцы пока молчат. подпустят поближе и ударят наверняка из автоматического оружия шквальным огнём. Треть наступающих сразу выбьют, остальные залягут в снег. Головы не поднять, но без команды отступать нельзя. Наконец, разносится над полем: "Отходим! Отходим!.." Солдаты ползут в спасительную балку, а немцы вдогонку еще минами их накрывают.