Страница 33 из 201
К тому же этот уголок оказался как бы естественным плацдармом, выдвинутым из католических областей в подбрюшье всей Богемии, охваченной Реформацией. Естественно, что за обладание этим плацдармом должна была повестись решительная борьба с обеих сторон — прежде всего за религиозную приверженность жителей данного региона. Преуспело тут католическое духовенство, явно не пожалевшее для этого собственных усилий.
Расположение данной местности прямо под боком у цитадели Реформации позволяло местному католическому духовенству обратить естественное сопротивление здешнего безграмотного крестьянства (даже в середине XIX века некоторые из них, как мы увидим, не умели поставить собственную подпись) против захватчиков-грабителей в политических интересах своей собственной конфессии.
Наверняка предки Гитлера играли роль и выдвинутого дозора, осуществляя разведывательные функции против северных соседей — этот фактор также необходимо учитывать, расценивая уникальные способности Адольфа Гитлера, унаследованные им от многих поколений предков!
Хотя всякие партизанские действия не могут не сопровождаться преступлениями — грабежом и убийствами захваченных в плен, но, вполне вероятно, что начальное участие предков Гитлера в религиозной войне имело в целом бескорыстный, идейный характер, подогреваемый проповедями местных духовных пастырей. Жестокость пришлых грабителй сама по себе становилась решающим фактором, усиливающим такую пропаганду.
Католические священники, таким образом, оказывались здесь прямыми аналогами комиссаров партизанских отрядов!
Вполне возможно, что сами они тогда не ограничивались одними проповедями.
Насколько распространенным было участие чахлых попиков, упомянутых Бабелем, во главе махновских экспедиций — судить довольно трудно; это, скорее, литературный перегиб писателя — еврея и чекиста-особиста.[266] Но весьма естественным было бы участие католических священников в партизанских отрядах, выступавших против табритов.
Священник, сочетающий в собственных руках крест и меч — это, в принципе, достаточно традиционный персонаж католической истории.
Предков Гитлера и католическое духовенство, таким образом, могло связывать буквальное братство по оружию.
В последующие века оно вполне могло сохраняться в памяти — в особенности у священников, бывших, в отличие от местных крестьян, вполне грамотными людьми — пишущими и читающими, а главное — объединенными со всею Церковью, старательно культивирующей и пополняющей собственное идеологическое, культурное и политическое наследие.
Позитивное в целом отношение к местным крестьянам должно было стать определенной традицией, поддерживаемой церковными иерархами — и вполне могло сохраняться вплоть до времен непосредственных предков Гитлера, включая его собственного отца. Хотя к этим временам боевое содружество духовенства с крестьянами должно было уйти в безвозвратное прошлое, а поведение этих последних должно было претерпеть естественную эволюцию, уводящую их ото всякой благостности поступков.
Махно и его ближайшие соратники, например, были поначалу вовсе не уголовными преступниками, а политическими экстремистами — накипью 1905 года, боровшимися тогда против царских властей, а позднее, в 1918 году — против немецкой оккупации, но еще позже, завоевав массовую поддержку сельского населения, оказались знаменем обыкновенных бандитов, грабивших всех пришлых без разбору — как бы ни оскорбило такое наше заявление современных приверженцев российского анархизма и Махновщины!
Подобную же эволюцию испытывало и массовое революционное движение по всей России, начиная с 1905 года. Нам уже случалось об этом писать: «Легкость применения оружия открыла многим и истину, хорошо известную гангстерам всех времен и народов: оружие — это еще и инструмент скорейшего обогащения. Постепенно не столько убийства сами по себе, а именно экспроприация денег и ценностей становилась основной задачей вооруженных революционеров. Причем добыча средств для революционной деятельности во все большей степени сопровождалась прилипанием награбленного к рукам непосредственных добытчиков. Революционная борьба, таким образом, вырождалась в организованный бандитизм.
Это было понятно всем и обернулось моральным крахом революционного движения, заставив отвернуться от него абсолютное большинство прежних приверженцев. В 1909–1911 годах революционное подполье практически прекратило свое существование.
Руководство всех революционных партий разрывалось между необходимостью морального осуждения бандитизма и выгодой получения своей доли от грабителей. Сначала на темную сторону экспроприации закрывали глаза, потом осуждали ее на словах, не отказываясь от денег, поступавших в партийные кассы, и, наконец, сделали хорошую мину при плохой игре, полностью запретив экспроприации тогда, когда последние неугомонные экспроприаторы были перестреляны, перевешаны или засажены на каторгу.
Ходила молва о том, как выпущенные с каторги Февральской революцией партийные боевики (эсеры, большевики, максималисты, анархисты и прочие) приобретали в провинции в 1917 году дома, магазины, земельные участки. Все это, разумеется, было конфисковано в 1918 году и позже; поистине — экспроприация экспроприаторов!»[267]
Разумеется, сходная ситуация, как мы это уже неоднократно повторяли, должна была приводить и к сходным стратегиям поведения: предки Гитлера в данном партизанском крае должны были постепенно превращаться из скромных борцов невидимого политического и религиозного фронта в обыкновенных грабителей, а их духовные наставники должны были совершать такую же идейную эволюцию, как и российские революционные вожди в 1905–1911 годах! Ведь и католические священники должны были получать свою долю от грабительской добычи — хотя бы в виде традиционной десятины, церковного налога, да и богатеющие разбойники должны были от души делиться пожертвованиями в пользу своих духовных наставников!
Это примеры современной человеческой истории, характерные весьма печальной закономерностью: человеческие массы, внезапно приобщенные к использованию оружия и развращенные безнаказанностью его применения, обнаруживают крайне низкую моральную устойчивость против безграничного озверения. Джинн насилия, выпущенный из бутылки, с огромным трудом поддается его последующему водворению в исходное состояние.
Тысячи казней, совершенных царскими властями, и общее негативное отношение дореволюционного русского общества к уголовным преступлениям[268] — весьма значительный показатель определенной духовной зрелости того общества! — позволили покончить с разгулом бандитизма в России после 1905 года, оказавшегося, однако, зловещим предзнаменованием того, что могло случиться и действительно случилось позднее — уже в 1917 году и позже.
Махновщина и оказалась лишь одним, хотя, возможно, и наиболее красочным примером всеобщего беспредела, воцарившегося в послереволюционной России. Вопреки залихватскому прогнозу Бабеля, ее удалось подавить — как карательными, так и социально-экономическими мерами. Наступивший НЭП позволил восстановить почти прежние нормы экономического поведения и заставил массу украинских землепашцев прекратить тотальный грабеж горожан и заняться естественным обменом собственной сельхозпродукции на промышленные товары, вновь начавшие выпускаться возрожденной городской промышленностью.
Почти так же происходило и на значительной части территорий прежней Российской империи; в конце Гражданской войны на Дальнем Востоке, как поется в бравой песне, «партизанские отряды занимали города», а уже потом их контингент пытались возвратить к крестьянскому труду!
266
Бабель служил в Особом отделе — политической контрразведке 1-й Конной армии, а не в редакции ее газеты, как это принято считать и как он сам старался создать об этом впечатление.
267
В.А. Брюханов. Заговор против мира. Кто развязал Первую мировую войну. М., 2005, с. 519–520.
268
Там же, с. 517–519.