Страница 32 из 201
В случае военной опасности эти банды собираются по условному сигналу, причем действия их нередко сводятся лишь к активной обороне своего села или волости. По миновании надобности население возвращается к мирной жизни; остается только действовать основное ядро банды, разведка и выставляются заставы на дорогах для своевременного обнаружения противника».[265]
Правда, теперь больше принято изображать Махно и махновцев в качестве идейных борцов за мужицкие социальные идеалы. Что ж, и это верно, но вот только каковы были эти идеалы?!
Описанное очень трогательно совпадает и с особенностями поведения кавказского населения в XIX веке. Что поделаешь: в сходных обстоятельствах самые разные люди ведут себя похожим образом — без учета этого, в частности, были бы вообще невозможны никакие полицейские расследования и судебные разбирательства — с их непременной логикой рассуждений по аналогии.
Вот профессиональные историки, не обладая необходимой эрудицией вне пределов своих узких познаний, не могут использовать эти общечеловеческие качества на пользу собственным исследованиям.
Более пяти столетий вплоть до начала XIX века Европа подвергалась грабежам кочующих армий — и все эти столетия часть награбленной добычи оседала у бедненьких крестьян не только на границе Австрии и Богемии, но и во всех прочих лесных и горных уголках Европы, где обрело свои могилы множество солдат — раненых в боях, умерших в эпидемиях, истощенных и уставших, заблудившихся и утративших осторожность.
Это была самая настоящая террористическая партизанская война, которую можно было вести не везде и не всегда, но в некоторых местностях она длилась все эти столетия, порождая, путем естественного отбора, самых выдающихся мастеров бандитского искусства.
Признанным фактом, например, считается врожденная способность к войнам у прусского офицерства или у донского казачества, усиливаемая традициями воспитания. Но почему никто и никогда не вел учета великим воинам, вышедшим из горных разбойников?
А ведь об их качествах свидетельствуют хотя бы только два названных имени: Шамиль и Гитлер! Это были уникальнейшие самородки, но порожденные отнюдь не сирыми и бесталанными предками!..
Заметим притом, что хотя традиционные военные действия давно прошедших веков не сильно отличались в своей массе по технике и тактике от обычных бандитских налетов — не было ни танков, ни самолетов, да и артиллерия не играла еще массовой и решающей роли, но ментальности профессиональных военных и разбойников все-таки сильно различались. Все-таки убийство в бою и убийство при грабеже из-за угла морально несопоставимы, хотя каждый действующий солдат любой эпохи — в принципе убийца и очень часто грабитель. Но разбой и грабеж в собственном смысле этих слов все-таки сопряжены с особыми человеческими качествами, гарантированно усиливающимися при передаче их по наследству.
Даже кавказские горные разбойники были людьми несколько иной ментальности, нежели их европейские коллеги: кавказцы, повторяем, вовсе не выглядели преступниками в собственных глазах — по крайней мере в первые годы столкновения с русскими: джигит в их интерпретации — практически синоним благородного человека. Они действительно нередко могли совершать благородные поступки в общечеловеческом смысле — тому тьма примеров. Обычаи гостеприимства — из того же круга качеств. Тем более упор при грабеже не делался на убийство жертв — и в этом ограничивающую роль играл обычай кровной мести, принятый на Кавказе — никто там особо не жаждал обзаводиться кровными врагами.
Иное дело — разбойники европейских трущоб: эти точно знали, что являются преступниками. К тому же, заметим, все предки Гитлера были и оставались правоверными католиками — и вовсе не тяготели к каким-либо ересям.
Вот, интересно, в чем же разбойники каялись на исповедях? А еще интереснее: что же им в ответ вещали духовные пастыри?
Но от Католической церкви скорее дождешься харакири, чем объективного разъяснения подобных вопросов!
На этих заведомо не простых взаимоотношениях разбойников с Католической церковью стоит остановиться несколько подробнее.
Совершенно очевидно, что пасторы в католических деревушках, волей-неволей собиравшие сведения о том, чем живут и дышат все их прихожане без единого исключения, никак не могли оставлять без внимания регулярную разбойничью практику, поддерживаемую веками.
Так же нелепо предполагать, чтобы подобная деятельность, систематически продолжавшаяся в отдельных регионах даже тогда, когда на большей части территорий Центральной Европы уже воцарились закон и порядок, оставалась бы вне сферы внимания верхов католической иерархии.
Предположение, что предки Гитлера регулярно занимались разбоем, автоматически подразумевает, таким образом, уверенность и в том, что местные представители Католической церкви должны были быть в курсе происходившего, а при долговременном продолжении такой ситуации о ней должны были быть информированы и католические иерархи.
Подобная коллизия подразумевает определенную взаимозаинтересованность пастырей и прихожан.
Общие представления о том, как развивались события в Центральной Европе, позволяет отыскать и ответ на аналог классического сакраментального вопроса: что было раньше — яйцо или курица? (На финише Советского Союза, при жутчайшем дефиците продуктов, на этот вопрос отвечали так: раньше было все!).
Итак, что было раньше: крестьянский разбой или поощрение его со стороны Церкви?
Сдается, что общая схема развития событий в данном регионе должна была быть примерно такой.
В совсем стародавние времена (от падения Западной Римской имерии и до завоевания Рудольфом Габсбургом здешних мест в XIII столетии) едва ли кому было дело до этого жалкого уголка Центральной Европы. Местные жители должны были влачить в нем довольно скудное существование, пробавляясь плодами своих действительно обычных крестьянских трудов в этой отнюдь не благодатной местности. Имелись ли и тогда среди них предки Гитлера или они позднее сменили своих несчастливых предшественников, в свою очередь переместившись по каким-то причинам из соседней Богемии (о чем, повторяем, свидетельствовало происхождение их фамильного имени), но поначалу и они не имели никаких иных возможностей для занятий помимо традиционного крестьянского труда.
Все должно было измениться с началом Гуситских войн и еще сильнее — еще через век, с началом Реформации и Крестьянской войны в Германии: военные действия и сопутствующий грабеж должны были прийти непосредственно в эти чахлые деревушки.
Понятно, что любой захватчик и грабитель, независимо от его политической и религиозной принадлежности, должен был встречать одинаково негативное отношение со стороны местных жителей. Тем не менее можно и должно было внушать им дифференцированное отношение к различным захватчикам.
Вся эта местность внезапно стала представлять собою особый интерес для окружающих не своими внутренними качествами, а своим расположением между важнейшими областями, разделенными политическим и религиозным противоборством. Это легко разглядеть, вновь обратившись к географической карте.
На полсотню километров к северу от упомянутого Будвайса (т. е. менее ста километров от области проживания предков Гитлера) располагается городок Табор — на горе одноименного названия. Этот Табор стал во времена Гуситских войн основным центром наиболее радикального крыла гуситов, непримиримых к католицизму; приверженцы этого движения и получили именование таборитов. И в более поздние века данная местность была оплотом антикатоличества.
Местность же, где жили предки Гитлера, оказалась, таким образом, почти буквально на полдороге между столицей местного католичества — Веной — и столицей местного протестантизма — Табором.
265
Р. Эйдеман. Борьба с кулацким повстанчеством и бандитизмом. Харьков, 1921, с. 6–8.