Страница 8 из 34
* * *
Вход на кладбище цыганам, бродягам и нищим запрещен.
На похороны пришла толпа народа. Я такого ни разу в жизни не видел. А бог свидетель, похорон я повидал предостаточно. Иногда я сам себе кажусь старым кладбищем, забитым гробами. Ничто не может сравниться с похоронами бродяги. Практически хрустальная мечта нищего. Если правду говорят и ничто не идет вам так, как уход из жизни, тогда они по всем пунктам могут дать любому сто очков вперед. Если вы назовете это потрясающим зрелищем, вы не скажете ничего.
Первое, что следует знать, — расходы не имеют значения. Во-вторых, вы наверняка никогда не сталкивались с таким бурным проявлением горя. Считается, что арабские женщины — лучшие плакальщицы. Их даже близко нельзя поставить с этими кочевыми цыганками. И дело не в том, что они рвут на себе одежду. Они надрывают свои души. Дилан Томас, написавший о ярости по поводу умирания света, увидел бы, как его слова материализуются.
Я порадовался, что парня хоронили на кладбище Бохермор, потому что никто из моих там не похоронен. Моих всех уложили в Рахуне рядом с мертвым любовником Норы Барнакл. Надо будет как-нибудь туда смотаться.
Обычай идти пешком за катафалком почти устарел. Но не сегодня. Подошел Трубочист и предложил:
— Хотите, я попрошу кого-нибудь вас подвезти?
— Спасибо. Я пойду пешком.
Он был доволен. У могилы некоторые из тинкеров жали мне руку, хлопали по плечу. Видно, прошел слух, что я в порядке. Я в достаточной степени стоял вне закона, чтобы быть принятым ими. Они говорили:
— Да благословит вас Господь, сэр. Спасибо вам за вашу заботу. Да сохранит вас святая Богоматерь.
Вот таким путем. В их словах чувствовалась теплота.
Я пошел бродить между надгробиями и вот на что наткнулся:
Томми Кеннеди
Библиотекарь
1938–1989
Господи, до чего близко к моему теперешнему возрасту. Я не верю в дурные приметы, но кокаин верит. Я невольно поежился. И не расслышал, как сзади подошел Трубочист.
Он сказал:
— Джек.
Я подпрыгнул на два фута. Он кивнул на надгробный камень и сказал:
— Он был другом моих людей.
— Он был и моим другом.
— Лучшие уходят первыми.
— Так всегда говорят ирландцы.
Он взглянул на меня почти с сочувствием. Мужчины себе такое редко позволяют. Мы не любим выставлять свои чувства напоказ. Мне даже не хотелось догадываться, что вообще он может обо мне думать. Он сказал:
— Там в гостинице скромные поминки.
— Спасибо, я загляну.
— Я это знаю, Джек.
И ушел. Я положил дрожащую руку на надгробье Томми. Мало кто относился ко мне с такой теплотой и так многому научил. А я уехал в Темплмор учиться на полицейского и напрочь о нем забыл. К моему вечному стыду, я узнал о его смерти только через два года. Может, Господь и простит меня, это Его дело — прощать. Но я сам себя не прощу.
Присутствовавший на поминках священник был моим заклятым врагом. Отец Малачи. Приятель моей мамаши, который меня на дух не переносил. Он курил сигареты «Мейджер», которые когда-то недолго пользовались успехом, потому что их курил Робби Колтрейн в «Крекере». Настоящие гвозди в твой гроб, крепче, чем poitin, и в два раза более убийственные. Он сильно постарел, но чего ждать от заядлого курильщика? Малачи подошел и сказал:
— Ты вернулся.
— Верно замечено.
— Я бы убил за сигарету.
— Вы бросили?
— Господи, да нет же, просто забыл в церкви. Служки обязательно сопрут.
Я предложил ему свою сигарету. Он многозначительно взглянул на меня:
— А ты когда начал?
— Простите, святой отец, так вы будете курить или нет?
Он взял сигарету и сразу же оторвал фильтр. Я дал ему прикурить, и он жадно затянулся.
— Дерьмо.
— Милое выражение для священника.
— Ненавижу это дерьмо.
— Так не курите.
— Да не сигареты… похороны, особенно это сборище.
— Ведь все Божьи дети, так?
Он отбросил сигарету и заметил:
— Ничьи они дети, эти бомжи.
Он исчез, прежде чем я успел ответить.
Можете не сомневаться, в гостинице я появился первым. Как выразился человек получше меня: «Просто усраться можно, как это их сюда пустили».
В последнее время тинкеры восстали после долгих лет дискриминации, довольно успешно затевая судебные процессы против пабов, в которые их не пускали. Владельцам питейных заведений пришлось принять меры. Поскольку меня самого не пускали в большое количество заведений, мое сердце по этому поводу кровью не обливалось. Я подошел к стойке. Бармен с виду напоминал Робби Уильямса. Оставалось надеяться, что манеры у него получше.
— Доброе утро, сэр. Вы с похорон?
— Именно.
— В баре все бесплатно до половины третьего. Что вам налить?
— Пинту и рюмку «Джеймсона» вслед.
— Не желаете ли присесть, сэр? Я принесу заказ.
Я сунул в рот горсть арахиса. Странно, но в этот момент я думал о двух писателях. С ними меня познакомил Томми Кеннеди. Уолтер Макен, который и тогда уже был так же хорош, как и сейчас, и Поль Смит. Когда-то на моей полке стояли «Алтарь Эстер», «Упрямый сезон» и моя любимая книга — «Во мне поет лето». Не так давно в библиотеке Ламберт я отыскал «Крестьянку». С моей точки зрения, эта книга, изданная в 1961 году, превосходит и «Город проституток», и «Пепел Анжелы». С помощью Поля Смита я открыл для себя Эдну Сент-Винсент Миллей, а это что-нибудь да значит.
Бармен принес выпивку и сказал:
— Доброго здоровья.
— Спасибо.
Пиво оказалось едва ли не лучшим из того, что мне доводилось пить. Приходилось согласиться с Флэнном О'Брайеном: «Нет ничего лучше пинты простого пива». Легло на кокаин как пушинка. Будучи еще молодым полицейским, я как-то отправился посмотреть Имонна Морисси в «Брате». Еще я должен был посмотреть на Джека Макгоурена в «В ожидании Годо», но вместо этого надрался. Какая оплошность.
Я пригубил виски и вознесся почти до небес. В ресторане начали появляться тинкеры. Подошел Трубочист и сказал:
— Не сидите один.
— Это что, указание? Скажите, что вы сделали с кистью?
— Похоронили.
Я отпил добрый глоток виски. Обожгло, что надо, как доктор прописал. В ресторане уже собралась целая толпа. Я сказал:
— Много народа пришло.
— Мы отдаем честь нашим мертвым. Никто ведь больше о них не позаботится.
— Трубочист, не обижайтесь, но мне хотелось бы определиться, как вас называть.
— Не понимаю.
— Странники, бродяги, цыгане… как? Мне как-то неудобно называть вас танкерами.
— Нас все так зовут.
— Я же не о том спрашиваю, верно? Как мне вас называть?
— Племя. Братья.
— Да? Здорово.
В его глазах появилась задумчивость. Он сказал:
— После Великого голода, если кто-то из братьев умирал, они в отместку поджигали жилища друг друга, вот нас и выгнали.
Его окликнули сразу несколько голосов, он рывком вернулся в настоящее и сказал:
— Мне надо идти.
— Назад к племени.
Он слегка улыбнулся. Я заказал себе еще порцию выпивки и вдруг сообразил, что мне с ними легко. Я бы мог напиться в стельку, но понимал, что должен держаться в рамках. Сказал себе: «Дело совсем простое. Надо только обнаружить, кто это сделал и почему».
Прикончив виски, я решил: «Наплевать на „кто“. Достаточно узнать — „почему“».
Я стоял на Фэер-Грин. Взглянешь на север — там Саймон Комьюнити. Мне недоставало всего нескольких рюмок, чтобы оказаться там на койке. Если они меня примут. Из-за спины манили братья. Бог мой, как они манили, взывали, упрашивали: «Вернись, нажрись, мы о тебе позаботимся».
Я был уверен, что позаботятся. Разумеется, я пошел на восток, миновав, как минимум, четыре пивнушки, где мне если бы и не были рады, то по крайней мере пустили бы. Если по-честному