Страница 42 из 104
IV
И четырнадцатое декабря… Точно вчера это было!
Нить воспоминаний Катерины Петровны прервется всегда на чем-нибудь… Войдут или встать захочется. Они опять поползут вереницей… Без них слишком тяжко было бы коротать зимние вечера.
Дверь скрипнула. Из темноты на пороге выплыла голова молодой девушки. Блестели одни глаза, да белел лоб, с которого волосы были зачесаны назад и схвачены круглой гребенкой.
— Почивает бабушка? — тихо спросила она Фифину, заглянув в комнату.
— Нет, дружок, нет, — откликнулась обрадованным голосом Катерина Петровна.
— Чай кушали?
Внука подскочила к кровати и поцеловала старуху в лоб. Свет настолько падал на молодую девушку, что выставлял ее маленькую изящную фигуру в сером платье, с косынкой на шее. Талия перетянута у ней кожаным кушаком. Каблуки ботинок производят легкий стук. Она подняла голову, обернулась и спросила Фифину:
— Хотите, почитаю?..
Лицо ее теперь выделялось яснее. Оно круглое, тонкий подбородок удлиняет его. На щеках по ямочке. Глаза полузакрыты, смеются; но могут сильно раскрываться, и тогда выражение лица делается серьезным и даже энергичным. Глаза эти очень темные, почти черные, при русых волосах, распущенных в конце и перехваченных у затылка черепаховой застежкой.
Ее звали Тася — уменьшительное от Таисии. Это мало дворянское имя дали ей по прихоти отца, который «открыл» его в святцах.
Тася подошла скорыми шажками и к Фифине, потрепала ее по плечу, нагнулась к вязанью.
— Совсем мало осталось! — сказала она теплым контральтовым голосом.
— Завтра кончу, — сообщила Фифина.
— Почитать вам, бабушка?
— Ты что, мой дружок, теперь-то делала?
— Читала… Maman задремала только сейчас.
— Отдохни… Головка у тебя заболит здесь…
— Это отчего?
— От лампы.
— Вот еще!
— Посиди у меня на кровати…
Тася села на краю, положила левую руку на плечо бабушки и нагнула к ней свое забавное лицо. На душе у старухи сейчас же стало светлеть.
— Вам холодно, бабушка милая, — говорила Тася. — Такой у нас дом смешной!.. везде дует. В зале хоть тараканов морозь.
— Фи!..
Старуха покачала головой и мягко, укоризненно усмехнулась.
— Простите, бабушка, за слово… нецензурное!..
И она звонко расхохоталась. Ее серебристый смех прозвучал ясной струей вдоль старушечьей комнаты и замер.
Бабушка внутренне сокрушалась, что ее Тася возьмет да и скажет иногда словечко, какого в ее время девушке немыслимо было выговорить вслух… Или вот такую поговорку о тараканах… Но как тут быть? Кто ее воспитывал? И учили-то с грехом пополам… Слава Богу, головка-то у ней светлая… А что ее ждет? Куда идти, когда все рухнет?
Глаза старухи наполнились слезами. Она не могла приласкать этой «девочки», не огорчившись за нее глубоко. А Катерина Петровна не считала себя чувствительной… Вот ведь старшая ее внука, Ляля, не выдержала, погибла для нее… и для всех… Разве не погибнуть — в монахини пойти, да еще в какую-то Дивеевскую пустынь, в лес, конопляное маслище есть с мужичками, грубыми, пожалуй пьяными?.. Ходить по городам заставят за подаяньем… во все трактиры, кабаки, харчевни… Шлепай по грязи, выноси ругательства от каждого пьяного дворника!.. Внука Засекиной!.. Катерина Петровна не терпела ни монахинь, ни попов, ни богомолий, никакого ханжества. Не такие книжки она читала когда-то… Она давно привыкла молчать об этом… Но Ляля умом не вышла… Может, и лучше, что она теперь там, а Тася? Что ее ждет?..
V
— Нет, дружок, — ответила Катерина Петровна, — не труди глазки. Ты посиди с нами, а там и поди к себе. Мать-то совсем уложила?
— Задремала в платье, бабушка… Разденем позднее.
— Не дозовешься, я думаю, этой принцессы-то.
Катерина Петровна тихо засмеялась.
— Пелагеи?
— Да…
— Она больше в кухне пребывает… Дуняша там сидит за дверью… Все носом клюет…
И слово «клюет» не так чтобы очень по вкусу Катерины Петровны для барышни, но она пропустила его.
— Брат уехал?
— Да, после папы.
— Куда, не говорил?
— Он зашел на минутку к maman. Ника со мной мало говорит, бабушка…
— Разумеется…
— Что ж тут мудреного?.. Я для него глупа…
— Почему же это?
— Так… Скучно ему… Он собирается послезавтра…
— Слышишь, Фифина?
— Слышу, maman.
— Много пожил…
— Да что же ему здесь делать? — с живостью заметила Тася.
— Ах, милая ты моя дурочка, добра ты очень… Все выгородить желаешь братцев… А выгородить-то их трудно, друг мой… И не следует… Дурных сыновей нельзя оправдывать… И всегда скажу — ни один из них не сумел, да и не хотел отплатить хоть малостию за все, что для них делали… Носились с ними, носились… Каких денег они стоили… Перевели их в первейший полк. Затем только, чтоб фамилию свою…
— Бабушка, голубчик, — зажала рот старухе Тася, целуя ее, — что старое поминать!..
— Ну хорошо, ну хорошо!.. Ты не желаешь… Будь по-твоему. — Старушка прижала к себе Тасю и долго держала ее на груди.
— Как ваши тютьки? — спросила девушка и подошла к лежанке.
— Спят, — сказала Фифина.
— А-а, — протянула Тася, — я пойду посмотрю, не започивала ли maman совершенно… Доктор говорит, чтобы ее укладывать… Я бы надела халат…
— Надень, — откликнулась Катерина Петровна.
— Еще не поздно… не заехал бы кто-нибудь.
— Кто же это? — спросила Фифина.
— Андрюша Палтусов.
— Есть ему время, дружок, — заметила бабушка.- Il est dans les affaires.[56]
— A мне бы очень хотелось поговорить с ним.
— О чем это?
— После скажу… Он мог бы быть полезен папе… Не так ли, бабусек милый?
Тася опустилась на колени у кровати и глядела в глаза старушке.
— Никто нынче для других не живет. На родственное чувство нельзя рассчитывать.
— Нельзя? — дурачливо переспросила Тася.
— Нельзя, дурочка, да и сердиться нечего… Все обедняли, а то и совсем разорились… Связей ни у кого нет прежних. Надо по-другому себе дорогу пролагать… Где же тут рассчитывать на родственные чувства?.. А вот ты мне что скажи, — старушка понизила голос, — дал ли что Ника?
— Кому, бабушка?
— Ну отцу, что ли? Ведь доктору сколько времени не плачено?
— Больше месяца.
— Ничего не дал?
— Я не спрашивала…
— Да куда отец уехал?..
— Кажется, в клуб…
— А то куда же?..
Катерина Петровна не договорила.
— Я, бабушка, — начала Тася, низко наклоняясь к ней, — я с Никой поговорю…
— Поговори…
— Только я не надеюсь… В его глазах я так… девчонка… Немного поважнее Дуняши…
— Поважнее!.. — повторила Катерина Петровна. Слово ей очень не понравилось.
— Может, сегодня… захвачу его…
Тася встала и поправила волосы, выбившиеся у ней сзади.
— Иди, иди, — сказала Катерина Петровна, вставши с постели. — Одна про всех… Антигона…
— Почему Антигона, бабушка?
— А ты, видно, не знаешь, кто такое Антигона была?
— Как же не знать? Знаю, Эдип и Антигона.
— Семенову я видела… Помнишь, Фифина?
— Помню, maman.
— Грамоте плохо знала. А какой талант…
Старушка встала, выпрямилась, кацавейка ее распахнулась. Правую руку она подняла, точно хотела показать какой-то жест.
— Антигона! Ха, ха!..
Тася засмеялась опять так же звонко, как в первый раз.
— Что смеешься?.. Ты нас поведешь всех… калек. Если вовремя не приберет могилка…
— Полноте, полноте, бабушка! Так не надо! — остановила ее Тася, еще раз поцеловала и выбежала из комнаты.
Обе старухи переглянулись. Фифина снова опустила голову, и руки ее замелькали. Катерина Петровна медленно прошлась из угла в угол, раза два вздохнула и легла на кровать.
— Фифина!
— Что вам угодно, maman?
— Quel avenir?[57] Что будет с нею? Страшно! Пока мы бродим — это наше дитя… Так ли?
56
Он в делах (фр.).
57
Какая будущность? (фр.).