Страница 23 из 33
17
Моя семейная жизнь превратилась в руины, дом стал холодным и неуютным. Ева страшно опустилась, на щеках у нее, как и у многих сумасшедших, начали расти волосы. И хотя Густав ухаживал за ней самоотверженно и с любовью, я понимал, что вечно так продолжаться не может.
Тем временем жизнь шла своим чередом. Я по-прежнему занимался пипологией, и слава моя росла день ото дня. Количество моих поклонников и последователей неуклонно увеличивалось, меня много и охотно цитировали, а пипологические исследования приобрели широчайший размах. Однако при всем при том я не мог отделаться от странного ощущения, что созданная мной теория, мои идеи словно отделились от меня и зажили самостоятельной жизнью. Я чувствовал, что больше никогда не буду принадлежать самому себе. Более того, мне стало казаться, что пипология — наука совершенно бесполезная, что это всего лишь скоропреходящее веяние интеллектуальной моды.
Подобно многим другим новым научным дисциплинам, пипология, вместо того чтобы углубляться в суть, стала скользить по поверхности. Серьезная наука должна заниматься серьезными проблемами, однако вместо этого пипология превратилась в закрытый элитарный клуб, члены которого были обязаны придерживаться единого мнения.
Экологи гомосексуальной ориентации в своих дискуссиях налево и направо спекулировали моим именем и притворялись, что считают каждое мое слово непререкаемой истиной. Впрочем, очень скоро их двуличие выплыло наружу. Именно в их среде возникла и, как лесной пожар, стала распространяться постпипология.
Постпипологи подвергали меня острой критике, обвиняя в дискриминации женщин и в мужском шовинизме, хотя в гораздо большей степени это свойственно именно отношениям между голубыми. Подняв большой шум в средствах массовой информации, педерасты доказывали, что гомосексуализм — единственное решение всех пипологических проблем. Гомосексуальность, утверждали они, проникает сквозь окошко для подглядывания, разбивает зеркало, прозрачное только с одной стороны, и заменяет его стеклом, пропускающим свет в обоих направлениях. Образ их жизни, по-видимому, замутил им разум, и они ошибочно считали, что олицетворение себя с другим аналогично упразднению окошка и является проявлением ущербности.
Что касается меня, то я не видел в подглядывании ничего дурного и рассматривал его как необходимую составляющую человеческого существования. Поэтому критика идеологов голубизны меня особо не волновала. Однако о моей теории писали и говорили так много, что в конце концов она стала вызывать у меня тошноту.
Со временем я пришел к выводу, что если какой-то человек не понимает всей значимости подглядывания и не осознает явной ошибочности взглядов гомосексуалистов, значит, мы с ним принадлежим к двум абсолютно разным породам людей. Между нами не может быть никакого диалога, только океан молчания. Щель для подглядывания представляла, с моей точки зрения, совершенно необходимое метафизическое условие человеческого существования. «Я подглядываю, следовательно, я существую», — любил повторять я своим ученикам. Помню, какой-то экзистенциалист перефразировал: «Я существую, следовательно, я подглядываю».
Если мир не является всего лишь проекцией призрачных теней, просачивающихся в наше сознание через щель, то все, что остается сделать, это задернуть занавески. Человек, который может жить без подглядывания, с моей точки зрения, не человек. У меня нет с ним ничего общего, и нам не о чем с ним говорить.
Многие мои высказывания стали знаменитыми, но люди, цитировавшие меня, зачастую вырывали мои слова из контекста и перевирали. Кроме того, чем больше я изучал немецкую философию, тем яснее мне становилось, что главные положения теории подглядывания, по сути, были в ней уже давно сформулированы. Немцы хорошо понимали, что реальность, в том виде, в каком она предстает перед нашими органами чувств, — не более чем щель, сквозь которую мы воспринимаем мир, а «мир как таковой» — «вещь-в-себе», и он нам недоступен. Впрочем, это прекрасно осознавали уже древние греки. Но в таком случае, думал я, если все уже знали это до меня, значит, я всего лишь жалкий самонадеянный невежда, открывший материк, уже давно открытый другими, и своими руками, так сказать, вырывший себе могилу. А уж о моих последователях нечего и говорить. Старательно изучая плоды моего невежества, они копают себе не просто могилу, а братскую могилу!
Каждый вечер, ложась в постель, я долго не мог уснуть и мучительно пытался понять, как такое могло произойти. Почему претенциозные глупости, родившиеся в моем мозгу, стали предметом всеобщего поклонения и культа?
Дальше — больше. Я обнаружил теорию подглядывания не только в европейской философии, но и в сокровищнице мудрости своего собственного народа. Причем здесь она была представлена в еще более явном виде. Вуайеристские идеи просматривались и в общем подходе евреев к пониманию вещей, и в частностях. Например, в языке, в обряде обрезания, в союзе, заключенном между народом и языком, в союзе с Богом, который предопределяет отношение человека к окружающему миру. Обрезание лежит в основе всей еврейской идеологии и символизирует собой предел человеческого понимания. Обрезанный индивид, таким образом, ближе всех подходит к постижению вещей в их истинном виде. Он воспринимает вещи такими, какими они были до изгнания человека из Рая.
Мне было уже за сорок. Мой дом лежал в руинах, а свою научную теорию я ненавидел. В течение пятнадцати лет я искренне верил, что принадлежу к немногочисленной касте интеллектуальных первопроходцев. И вот теперь мое собственное детище превратилось для меня самого в памятник моему вопиющему невежеству. В какой-то момент мне даже пришла в голову ужасная мысль, что именно из-за этого Ева и потеряла рассудок. Поняла, что я всего лишь жалкое ничтожество. Однако я постарался отогнать от себя это предположение. Несмотря ни на что, в своей гордыне я все еще продолжал верить в собственную значительность и утешал себя мыслью, что истинные причины безумия Евы коренятся, скорее всего, в ее собственном тяжелом характере.
Я отгородился от внешнего мира. Ничего не писал и отказывался отвечать на вопросы, связанные с пипологией. Однако это не очень помогало. Напротив. Мои друзья и последователи решили, что я просто затаился и готовлю какую-то очередную интеллектуальную бомбу, которая вот-вот разорвется. Напрасно я прятался, скрывался в пустыне, бежал от позора, запятнавшего мое имя. Слава летела впереди меня, и все с нетерпением ждали, какими новыми открытиями я их осчастливлю.
Я пребывал в глубочайшем кризисе. С одной стороны — моя разваливающаяся семья, с другой — сверкающий снежный ком пипологии, накатывающий на меня, угрожая раздавить. Я полностью потерял интерес к жизни.
Как-то холодным зимним днем в своем кабинете в Институте пипологии при немецкой Академии наук я нашел на столе письмо. Оно пришло утром и было написано явно второпях.
Здравствуй, Гюнтер.
Мы много лет не общались и не поддерживали никаких контактов, но все эти годы я внимательно следила за твоими успехами. Успехи, безусловно, впечатляющие, но то, что за ними стоит, производит гораздо меньшее впечатление. Завтра я приезжаю в Академию с двухдневным визитом. Хорошо бы встретиться за чашечкой кофе. Хотелось бы заняться любовью. Надеюсь, что после всего произошедшего нам по-прежнему будет хорошо и мы сможем остаться вместе навсегда. Я отчаянно нуждаюсь в любви.
С надеждой,
У меня было такое ощущение, будто меня огрели обухом по голове.
Лолу отличала невероятная самоуверенность, и именно это могло меня сейчас спасти.
Моя жизнь подошла к своей середине. Я был унижен и раздавлен. Моя теория вызывала у меня отвращение. Моя жена погрузилась во тьму безумия. Все это вместе взятое проделало во мне такую огромную дыру, что сквозь нее Лола могла пролезть в мою жизнь совершенно беспрепятственно.