Страница 22 из 33
16
На пороге сорокалетия мне пришлось пережить несколько тяжелых ударов судьбы. Совершенно неожиданно для меня Еву поразила страшная болезнь, от которой она так и не оправилась до конца своей жизни. Всего за каких-то несколько дней или даже часов она утратила способность радоваться жизни, замкнулась в себе и погрузилась в ледяной холод безумия. Глаза у нее стали мутными, взгляд — блуждающим, понять, что происходит у нее в голове, было невозможно. Как психолог, исследующий тайны человеческой души, я подумал сначала, что ее поведение — своеобразный крик о помощи, но на самом деле это было не так. С каждым днем Еве становилось все хуже и хуже. Густав, я и весь окружающий мир в целом потеряли для нее всякий смысл и значение. Вдобавок она начала пить.
Вообще говоря, я ничего не имею против алкоголя. Я и сам большой поклонник спиртных напитков. В состоянии алкогольного опьянения человек начинает видеть мир по-новому, перестает подчиняться общепринятым стандартам морали и справедливости и открывает для себя вещи, о которых даже не подозревал.
Время от времени, когда Ева напивалась и полностью теряла контроль над собой, она начинала кричать. Из невнятных обрывков слов и предложений, вырывавшихся у нее изо рта, можно было понять, что душа ее пылает от злости на весь мир. Она обвиняла родителей, которые к тому времени уже давно истлели в земле, в своем несчастном детстве. Она злилась на бомбардировки Дрездена. Она ненавидела всех и вся, включая, как выяснилось, и меня. Даже Густава она считала врагом и поработителем, отнявшим у нее свободу. Впрочем, в такой же степени она ненавидела и саму себя.
Как уже говорилось выше, я женился на Еве отнюдь не по любви. Она была для меня приемной матерью на моей новой родине, моей семьей и домом, матерью моего ребенка. Для меня это было достаточной причиной, чтобы связать с ней свою жизнь и оставаться верным ей до самой смерти. Не буду отрицать, многое в ней мне действительно нравилось. Я любил ее худобу, ее узкие щиколотки. Я обожал водопады любви, низвергавшиеся по склонам ее лона. Будь такая возможность, я бы с жадностью пил эту влагу до последнего дня своей жизни. Однако сказать, что я любил ее до безумия, не могу.
Как бы там ни было, но наши отношения превратились в непрекращающийся кошмар. Ева перестала гулять со мной по очаровательным тропинкам Шиллергартена. Целыми днями, свернувшись калачиком, она сидела в кожаном кресле и смотрела в окно, выходившее на очень тихую улицу Генриха Гейне, упиравшуюся в главную площадь города Бертольдплац. Мои друзья объяснили мне, что болезнь Евы очень типична для жителей Северной Европы. В этих краях данная форма депрессивного психоза распространена так же широко, как и грипп в стране моего детства. Рано опускающаяся темнота в зимние месяцы и изобилие солнечного света летом способствуют развитию целого ряда специфических неврозов.
Ева сидела в кресле и остекленевшими глазами тупо смотрела на сумерки, сгущавшиеся за окном. Как правило, на полу возле нее валялось не меньше трех пустых бутылок. Густав и я интересовали ее очень мало. В конце концов она вообще перестала нас замечать.
Я неоднократно пытался с ней поговорить и несколько раз даже пробовал снова разбудить в ней женщину. Я хотел, чтобы между ног у нее, как когда-то, струился мощный поток любовной влаги. Но все было напрасно. Ева не желала выходить из своего ледяного дворца и отгораживалась от меня стеной агрессивности.
Я считал, что такая атмосфера в доме вряд ли пойдет Густаву на пользу, и делал все возможное, чтобы отгородить мальчика не только от матери, но даже от его друзей. Я таскал сына за собой почти повсюду. Он сидел на моих лекциях в университете, проводил со мной долгие часы в тиши библиотеки, сопровождал меня во всех поездках. Мы много гуляли, и люди часто видели, как немолодой уже мужчина ведет за руку упитанного, непоседливого малыша в очках.
Уже в детстве мой Густав был намного толще, чем положено быть мальчику в его возрасте согласно всем общепринятым медицинским стандартам. Он рос больше, так сказать, в ширину, а не в высоту. Думаю, в немалой степени это произошло потому, что он проводил слишком много времени со мной. Мне постоянно хотелось побаловать сынишку, чтобы компенсировать ему отсутствие матери, и во время наших прогулок я в изобилии покупал ему сладкую вату, продававшуюся на каждом углу, а также жирное ванильное мороженое с орехами и шоколадным сиропом.
Поскольку мы практически не расставались, я беседовал с Густавом обо всем, что меня волновало. Даже обсуждал с ним пипологические проблемы. Иногда, готовясь к выступлению на какой-нибудь конференции, я зачитывал ему вслух текст своего доклада, а он, жуя сахарную вату или держа в руке вафельный стаканчик с мороженым, внимательно смотрел на меня своими ясными глазами и поправлял мои ошибки в немецком языке. Иногда он даже делал замечания по логике изложения или по содержанию доклада, и в такие минуты я особенно им гордился.
Я уделял сыну столько внимания, что совсем забросил его сумасшедшую мать, от которой так старательно пытался Густава отгородить. Между тем состояние Евы день ото дня становилось все хуже и хуже. Разум ее помутился совершенно. Она деградировала все сильнее и сильнее и практически полностью утратила контакт с реальностью. Укрывшись клетчатым пледом, который я привез с одного из пипологических конгрессов в Шотландии, жалкая, всеми забытая, одинокая, она целыми днями, как каменная, сидела в своем кресле, ничего не делала и только смотрела на холодную тьму за окном.
Она почти перестала есть. Когда же голод все-таки просыпался в ней, она набрасывалась на еду, как дикое животное, и ела руками, так что в результате и ее одежда, и даже волосы приобретали ужасающий вид.
Знакомые советовали мне положить ее в больницу и подать на развод, но я почему-то никак не мог на это решиться. Возможно, как и все мои соплеменники, я просто испытывал болезненное пристрастие к печали и скорби. Я часами наблюдал за Евой и изучал ее повадки, как если бы она была не человеком, а раненым животным.
Поначалу Густав еще приставал к матери, пытаясь ее разговорить, поскольку они были связаны невидимой пуповиной. Но когда он окончательно понял, что не нужен ей, прекратил свои попытки. Взяв пример с меня, он стал подолгу сидеть возле Евы, молча наблюдая за тем, как она угасает.
Я, разумеется, прекрасно понимал, что все это не очень полезно для психического здоровья моего сына, но никак не мог решить, что же мне с ней делать. Отправить ее в психиатрическую клинику и полностью изолировать от ребенка? Или пусть Густав сам определит, в каком направлении будут развиваться их отношения?
Моя нерешительность привела к тому, что Густав взял роль лидера на себя. Мой упитанный сынишка как бы заполнил собой нишу, образовавшуюся после ухода его матери. Я видел, что происходит, но, несмотря на весь свой жизненный опыт, так и не сумел понять, чем это впоследствии для меня обернется.