Страница 56 из 67
- Доктор, - четко, внятно и спокойно говорит она. - Этого мальчика нельзя, повторяю вам, нельзя так ронять. А если вам нужно кого-то бить, то мы с вами одного пола и примерно одной весовой категории. - Ну, это перегиб... - Да и ситуацию создала я. Пожалуйста, обращайте свои претензии по адресу.
- Вы ничего не создавали, - столь же вежливо, внятно и спокойно отвечает волна, истребитель и змея, - Вы - мать похищенного ребенка. Вы не знали и половины, а остального не заметили, и никто бы на вашем месте не заметил. И почему его нельзя бить? По-моему - нужно.
- Потому, - отвечает Паула, - что он год назад получил пулю в спину, закрыв меня. Позвоночник ему спасли... чудом.
Змея, волна и истребитель вздрагивает. Алваро уже поднял голову, поэтому ему видно лицо. Ни на что не похожее зрелище: одна половина женщины стремится свалиться в тот же полуобморок, в котором - к счастью, тихо и мирно - пребывает Франческо, а другая половина эту первую трясет за воротник и тычет носом в слегка разгромленную комнату, шокированную публику и собственной персоной Алваро. А он бы рад сказать, что все хорошо - но врать не хочется. Не очень хорошо, хотя и вряд ли опасно. Но больно.
- Ну откуда она знала... - говорит Алваро. Это она из-за Максима так разоралась. Гарпия, но правильная гарпия. Если бы все было так, как ей показалось, я бы просто с гранатометом пришел.
Но все-таки хорошо, что там еще и Рауль сзади. Второй раз он так не ошибется.
- Из газет, - говорит доктор Камински. - И из телевизора. Извините, пожалуйста, Васкес. Я - злобная дура. Но вы все равно идиот. С таким сотрясением - и с тем, что он себе колол, он до чего угодно доиграться мог. Он умереть мог... пока там в своем бронежилете прыгал.
Как бы ей объяснить? Нет, ну как бы ей объяснить-то? Ладно, она хоть усвоила, что Франческо тут ни при чем, и вообще никто, кроме меня, не виноват, ну еще сам Максим... второй маньяк - и тоже с лекарствами. Маньяк и доктор поймали маньяка-Доктора. Шутка для избранных.
- Мог. Я же понимаю. Да я полгода сам по струнке ходил. Но он же решил, что во всем виноват уже потому, что избил Антонио. Старшего. Потому что в такой момент и вообще. Нельзя так сделать - и на больничный. Даже если на ногах не держишься. И что если он ребенка не найдет, он... он это еще прошлым утром себе в голову вбил... - Вот пусть сама попробует перепрограммировать танк. Нет, ледокол. На полном ходу. Сейчас-то он поймет, не вопрос. А вчера - ха...
- Вам всем, - качает головой истребитель, змея и волна, нет, просто крайне замученная женщина, - нужен... психолог!
- Да, доктор Камински, - говорит откуда-то тоже снизу, с пола Франческо, - нам всем очень нужен психолог. Так я повторяю свой вопрос - пойдете к нам психологом?
- Я вас сейчас убью, - делает профессиональный вывод доктор Камински.
- Не убьете. Это... разрешено только служащим корпорации, - констатирует Рауль. Потом думает и добавляет. - И членам семьи.
- Вам? Психолог? - спрашивает от двери заглянувшая Джастина. - Да на вас мешок пестицидов нужен, порождения ехиднины!..
Мистер Грин, председатель антикризисного комитета Мирового Совета Управления
21 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
Худой подросток в свободной пижаме, все еще обклеенный пластырями, обтянутый сетчатыми бинтами и раскрашенный во все доступные медицинской палитре анилиновые цвета - зеленое, пурпурное, синее, - сидит на кровати. Пять дней - удивительно быстрый срок, чтобы зарастить все повреждения, даже в его неполные четырнадцать, даже при наилучшем уходе и питании. Конечно, останется много мелких шрамов, и не все из них сойдут - у мальчика такая же тонкая сухая кожа, как у отца. Но пока что его забавляет весь этот врачебный импрессионизм по организму.
Подросток радостно улыбается. С облегчением. Впрочем, и в радости, и в облегчении на лице есть кое-что нарочитое. Он действительно рад, он очень просил о встрече, но еще и помнит, что надо показывать - рад, доволен, благодарен.
- Они же мне совершенно ничего не дают! Отец особенно.
- Я думаю, это неудивительно... - мягко говоря. - Видишь ли, все твои довольно сильно за тебя испугались. Причем, испугались четырежды. Первый раз, когда поняли, что тебя украли. Второй раз, когда поняли, кто украл.
Мальчик кивает, это ему нетрудно себе представить. Только слегка удивлен, почему пунктов - четыре.
- Третий - немножко посложнее. Ты помнишь, что ты чувствовал, когда Голдинг тебя бил? Не в ходе работы, а просто от злости?
Длиннорукая, длинноногая носатая тень на стене кивает. Сам Антонио куда более складный, чем его тень.
- Да. Было очень плохо и... стыдно почему-то. Так, что все время хотелось сделать что-то... неправильное. С собой, внутри. Я, наверное, путано объясняю... хотелось, чтобы это было почему-то, для чего-то. Все время нужно было это давить. И страшно было, я только потом понял, что страшно, - когда он об этом заговорил, даже двигаться перестал, замер. Вспомнил. - Я очень боялся, что вывернусь наизнанку и меня не станет. Как меня. Мне даже потом так страшно не было. И так стыдно. Даже когда мама мне объяснила, что тут случилось из-за меня - я чуть не помер со стыда, но все равно не так. Тут было за что, а там не было - и от этого только хуже.
- Да. - С ним, конечно, все это уже разобрали вдоль и поперек психологи... но синьора да Монтефельтро захочет услышать подробный рассказ. - Именно в этом дело. В том, что страшно, стыдно и хочется, чтобы было для чего-то. И почти невозможно удержаться и не соскользнуть в убеждение, что оно было для чего-то - или за что-то. Потом очень трудно выбираться и не всем удается без непоправимых травм. Поэтому и испугались. Ну и напоследок - когда ты стал все объяснять.
Подросток слегка щурится, очень осторожно потирает шелушащийся нос. На носу и вокруг - желтые полосы йодной сетки. Отек уже сошел. Антонио похож на сильно исправленную версию отца, от матери у него разве что глубоко посаженные глаза.
- Я же сразу сказал, что думаю, что это бред. Даже разобрал, из чего его составил.
- Вот этого и испугались. Понимаешь, Антонио, сначала ты пошел за маньяком, потому что он сказал интересную тебе вещь - и никто другой не дал бы тебе обкатывать эту теорию здесь и сейчас. Нет, подожди. Потом ты из обрывков знаний соорудил другую теорию - очень бестолковую, надо сказать, с дырами, в которые пройдет паровоз - и из-за нее встал насмерть там, где ничего не нужно было защищать... но ведь ты этого не знал, и стоял бы, пока не умер. Они боятся давать тебе материалы по этим делам, потому что не знают, что ты придумаешь в следующий раз - и как далеко тебя это заведет.
Мальчик вздыхает, склоняет голову на грудь, одновременно надувает и сжимает губы - и опять вздыхает.
- Я их понимаю... - все эти мимика и пластика соответствуют попыткам посмотреть на ситуацию со стороны близких. Успешным попыткам. Согласия понимание не рождает, и это по-настоящему хорошо. После такого происшествия детеныш мог бы перестать доверять себе.
- И что "особенно отец" - совершенно неудивительно. Он и так жалеет, что дал тебе материалы, из-за которых тебя едва не убили. - Точнее состояние этого отца описывать не стоит. Ему и так слишком подробно расписали, откуда у сына такие представления о допустимом по отношению к себе. - С электричеством не шутят, многим хватает трех-четырех ударов, чтобы заработать судорожный припадок со всеми последствиями.
- Я не знал... - морщится Антонио, - вернее, не подумал.
- Вот то-то и оно. Ты сочиняешь гипотезы буквально из воздуха - и сам в них веришь. Недолго, но веришь. До конца, с полной самоотдачей. И какое-то время забываешь про все, что с этой гипотезой не стыкуется - или мешает тебе действовать, как хочется. Раньше этого не замечали, потому что все, что ты делал, не выходило за границы ваших семейных странностей.
Мальчик задумчиво дергает край пластыря на запястье, отрывает, потом начинает аккуратно соскребать с кожи остатки клея. Смотрит в себя. Уже не первый раз, конечно: у него было очень много времени, чтобы думать, и ни одной возможности сбежать в какую-нибудь новую идею. Очень грамотный уход, надо отдать должное местным медикам. Успокоительные средства, тщательно отобранные книги, разговоры со специалистами и с родителями - и куча времени, чтобы все это переваривать.