Далеко от Москвы

Подойдя к реке, Таня и Смирнов остановились. Берег в этом месте был высок и круто обрывался вниз. Смирнов первый заметил движущуюся среди белого пространства черную точку санного поезда. Дождавшись, пока он подъехал совсем близко, Таня взмахнула лыжными палками и, наклонившись вперед, быстро скользнула вниз, взметнув облако снежной пыли. Смирнов, гикая, ринулся за ней.

Они вынеслись прямо к передней лошади — та в испуге всхрапнула и, мотая головой, попятилась назад. Поезд сбился, задние сани натолкнулись на передние. Таня и Смирнов хохотали, наблюдая, как седоки мешками выпаливались из саней и жмурились, ничего не различая на резком свете. Присмотревшись, они обрадованно обступили Таню. Восхищенный Беридзе был необычно робок, тих и только любовался ею. С Тополевым Таня расцеловалась, не без торжества шепнув ему на ухо:

— Что, дед? Беридзе-то хороший дядька, права ведь я была...

— Правда, Танюша, признаю, — тем же заговорщицким шопотом ответил старик.

— Что с Володей? — быстро спросила она.

— Уже с месяц не получал известий. Беспокоюсь.

Тесня Тополева, к Тане приблизился Либерман. Он вытер губы рукавицей и раскинул руки.

— Маменька родная, откуда здесь такая красавица с пунцовыми щечками и в пунцовой шапочке! Прекрасная лесная царевна!

— Все такой же, не по возрасту бойкий, — сказала Таня, отводя его объятия и здороваясь за руку. — Очень хорошо, что вас вытащили, наконец, на свет божий.

Выбрался из своего возка и Батманов, заинтересованный, по какому поводу остановка и почему шумят и хохочут его спутники. Он подошел, увидел Таню и сразу огорошил ее:

— Здравствуйте. Не рад вас видеть. Совершенно не рад.

— Что ж так, товарищ начальник? — смутилась девушка, не зная, в шутку или всерьез принимать его слова.

— Здесь кончается ваш провод? Дальше связи еще нет?

— Дальше пока нет, но до пролива осталось всего шестьдесят километров.

— А вы забыли наш договор? Мне нужен провод на участке пролива сразу же, как только я туда приеду. На черепахах вы его тащите, милая моя!..

Возмущенная Таня молчала. Улыбка сошла с ее лица, она опустила голову, сдерживая резкий ответ, просившийся с языка. Либерман за спиной начальника хватался за голову и бормотал:

— Маменька родная, такое обращение с нашей гордой Танечкой!

Беридзе вступился за девушку:

— Несправедливый выговор, Василий Максимович. В подвеске проводов Татьяна Петровна со своими людьми установили рекорд. Никакая машина за ними бы не угналась.

Батманов с усмешкой посмотрел на него:

— Адвокат и рыцарь вы, Георгий Давыдович!

Либерман громко засмеялся, чем привлек внимание Батманова.

—А вы чему обрадовались? Как бы не пришлось прослезиться на проливе!

Алексей в стороне беседовал со Смирновым. Он придвинулся ближе к Тане, пытаясь ее утешить:

— Ты зря так реагируешь на его слова. Помнишь, мы толковали о добрых начальниках, которые не говорят добрых слов даже тем, кого любят. Ответила бы ему шуткой, и все.

— Да ну их, добрых начальников! Неизвестно, как надо отвечать им! — сердито буркнула Таня.

Тополеву было искренне жаль девушку. Он затянулся понюшкой табака, вытер усы красным платком и решительно подступился к Батманову.

— Зачем вы обидели ее? — укоризненно спросил он.— И без того ведь ей нелегко. Подумайте, сколько мучений выпало на ее долю, пока она добралась сюда с проводом... Все так хорошо ее встретили, надо ж было вам испортить настроение! Поругали бы меня, что ли, если уж захотелось поругаться!

Батманов с любопытством посмотрел на старика, потом на хмурого Беридзе, на Таню, которой Алексей что-то шептал на ухо, на Карпова и Рогова, стоявших поодаль, на Смирнова, спокойно встретившего его взгляд, на Либермана, сделавшего безучастное лицо. Не ответив Тополеву, Батманов скомандовал:

— По коням! Нечего тут на морозе любезничать, еще простудитесь!

Сочувственно попрощавшись с Таней, управленцы направились к саням. Беридзе все еще стоял, с грустью глядя на девушку.

— Вы тоже хотите отругать меня, товарищ главный инженер? — досадливо спросила Таня.

Он отошел, еще больше помрачнев. Таня посмотрела ему вслед, горько сожалея, что не сдержалась. Ей хотелось вернуть его, рассказать, как дни и ночи она ждала этой встречи. Из саней махали ей варежками и шапками. Либерман кричал:

— До свиданья, Танечка! Целую вас в носик!

Таня круто повернулась и сказала Смирнову:

— Поехали, Коля.

Они стали подниматься на крутой берег, сбивая снег по его склону. Батманов, минуту наблюдавший за ними из своих саней, крикнул:

— Куда вы полезли, товарищ Васильченко? Вернитесь, поедете с нами. Забирайтесь-ка в мои сани!.. А вы, товарищ Смирнов, возвращайтесь к бригадам и быстрей тяните этот окаянный провод. Начальницу вашу забираю в залог. Пока не дадите мне в руки провод на проливе, не выдам вам ее. Поняли?

— Понял! — весело ответил со склона Смирнов. — Будет выполнено!

Алексей, облегченно вздохнув, сел в возок вместе с Беридзе.

— Вот история!.. Но я так и знал, что он возьмет ее с собой.

Беридзе не отзывался.

— Ты что надулся?

— Ну тебя, Алексей, помолчи, пожалуйста! — сердито сказал Беридзе.

Батманов набросил на Таню тулуп и велел ей хорошенько закутаться. Таня завернулась в пахнущий овчинами мех и отодвинулась от Батманова, насколько позволяли сани. Она лежала, не шевелясь, в ожидании разговора, который неизбежно должен был произойти.

Лучик света падал сверху из отверстия возка. Батманов с улыбкой наблюдал, как играл этот лучик на лице девушки. Вот он упал на розовые ее ноздри, на маленький прямой нос и верхнюю губу, по-детски вздернутую от обиды. Сани толкнуло — и лучик мелькнул по всему лицу, покрытому густым, почти шоколадным загаром. Озарились легкие черные локоны, выбившиеся из-под вязаной шапки, мочка уха и шея, не высоко закрытая красным шарфом.

Батманов усмехнулся, вспомнив, как полчаса назад его спутники заступились за Таню. «Неужели они не понимают, что я не меньше ей друг, чем они?»

— Девушка с характером, вы еще сердитесь? — прервал молчание Батманов.

— Начальник вправе сделать мне выговор. Могу ли я на это сердиться? — Таня сказала это сухо и с неуловимой иронией.

— Нельзя разговаривать так официально и патетично, лежа бок о бок с человеком, будь он хоть сам нарком, — заметил Батманов.

Таня почувствовала, что он улыбается, и поспешила возразить:

— Разве официальные отношения изменяются от случайных средств передвижения? Что изменилось от того, что я не стою перед вами в кабинете, а вместе еду в санях?

Сани опять тряхнуло, Таня коснулась локтем Батманова и быстро отодвинулась. Батманов едва удержался от смеха.

— Конечно, есть разница между кабинетом и санями, что уж говорить! Значит вы не рассердились на меня? Почему же так смущены? Боитесь, что ли?

— Боюсь? Чего? — Смущение Тани рассеивалось, она чувствовала себя свободнее.

— Очевидно, не знаете, чего от меня ждать. У вас ведь представление обо мне, как о грубом и злом человеке. Что, мол, подумают обо мне другие в поезде? Что скажут ребята, которым все передаст Смирнов?

— Я сумею за себя постоять, если грубый человек оскорбит меня, — спокойно сказала Таня. — Тут уж я имею право не считаться с его должностью. Коля Смирнов и другие ничего дурного не подумают.

— Почему?

— Они хорошие люди и хорошего мнения о вас и обо мне. Не поручусь только за Либермана — этот может подумать и плохое. Но он ничего не скажет, вернее, его оборвут.

— Из уважения к вам или ко мне?

— Из уважения к вам и ко мне. Из чистого отношения к женщине.

— Откуда вам известно о чистом отношении?

— Женщина всегда чувствует, угадывает, как к ней относятся.

— Так. Есть и еще замечания?

Таня засмеялась.

— Есть, может быть, и еще, но не в плане защиты от ваших обвинений.

— А именно?

— Подчиненному нельзя судить начальство, я воздержусь.