Страница 29 из 29
- Еще мало у нас за это снимают, - сказал Ильин. - А то иногда подписываешь донесение, в котором все правда-матка, а сам про себя думаешь: лопух ты, лопух!
- Что-то не пойму: ругаешь себя или хвалишь? - спросил Завалишин.
- Хвалю, - огрызнулся Ильин.
- Ну, а раз хвалишь, не забудь, что не ты один такой лопух. Есть и другие. И докладывать по совести не хуже тебя умеют...
- Давай, давай, - сказал Ильин. - А то давно меня за ячество не прорабатывал!
- А как же, - сказал Завалишин. - Между прочим, в русском языке для местоимения "я" даже специальные ловушки имеются. Вот скажи, например: как будет от глагола "побеждать" будущее время первого лица единственного числа? "Я победю"? "Я побежду"? Или: "Я побежу"?.. Или как? "Побегу" есть, а "победю" - нет. Почему? Видимо, для того, чтобы во множественном числе этот глагол употребляли. Глядишь, оно и ближе к истине будет.
- Когда эту байку придумал? - спросил Ильин. - Еще не слышал ее от тебя.
- Сегодня. Возвращался из батальона, шел один. Вспомнил тебя и придумал.
- С утра делом занимаемся, а глядя на ночь - самокритикой, - сказал Ильин, кивнув на Завалишина. - Считается, что не дает мне спуска.
Синцову показалось, что Ильин расскажет сейчас Завалишину о своем предложении насчет начальника штаба. Но Ильин так и не заговорил об этом за все время, что сидели вместе. Только спросил, давно ли Синцов видел Артемьева.
- Полгода назад, - сказал Синцов.
- Считал, вы, как свояки, все же чаще видитесь.
- Два раза за все время.
- Сначала, когда после Кузьмича на дивизию пришел, он мне не показался, - сказал Ильин. - Слишком формально всех гонял, фасон давил. А потом, в июне, перед Курской дутой, жена к нему приехала. На позиции лазила, пушку за шнурок дергала - считается, стреляла, на коне ездила, "виллис" водила, даже разбила... Хотя и говорится, что жена, а...
- Ну давай выскажись, чего мучаешься, - сказал Синцов.
- Еще чего! Уже девятнадцать месяцев зарок держу. Под танками лежал, и то не выматерился... Пока здесь жила, насколько могла, подорвала в дивизии его авторитет. Но потом, за время боев, худого о нем не скажу, командовал дивизией твердо. И сам грамотный и инициативу командиров полков не зажимает. Когда идет война, нервы нам не портит, не звонит каждые пять минут: что, как и почему? Это, я считаю, хорошо. А когда между собой соберемся, все равно Кузьмича вспоминаем.
И Ильин, вдруг изобразив Кузьмича, выкрикнул тонким, быстрым голосом:
- Молодец, молодец! Двадцать годов тебе уже есть? Есть!.. Ну, тогда иди вперед без мамки, да пошибче иди, туда, где вечером будешь, туда к тебе и приду... Туточки вам, пожалуйста!
Изобразил так похоже, что Синцов рассмеялся:
- Здорово запомнил!
- А чего запоминать? - сказал Завалишин. - Он с тех пор, как в армию вернулся, уже три раза в дивизии был, из них два раза в полку. Где ты сейчас сидишь, неделю назад сидел, пил чай и стыдил нас за тот случай, когда в боевом охранении люди некормлеными остались. Не знаю, как у меня, а у Ильина уши красные были.
- У тебя тоже, - сказал Ильин. - Так совесть заговорила, что даже очки вспотели.
- Стыдил, стыдил нас, - Завалишин снял и протер очки, - а потом спрашивает у Ильина: "Кто ты есть в первую очередь?" Ильин, конечно, заявляет, что он в первую очередь командир полка. "Нет, это ты во вторую очередь, а кто ты есть в первую?" Ильин молчит. Не знает. "А в первую очередь ты, говорит, есть солдат революции, и если у тебя в полку старшина бойцовский паек зажимает, ты, как солдат революции, слышать это должен за три версты вдаль и на три сажени вглубь. Так у нас, говорит, на гражданской войне было заведено. А что ты подполковник, а я генерал-лейтенант, так это все, говорит, дальнейшее... Война, говорит, производит людей во всякие чины. И в ангельские - тоже. Живем в ожидании дальнейшего производства, а война, глядишь, - раз! - и мимо всех других чинов сразу - в ангельский! А того свету нету. И на нем грехов, что при жизни сделал, не поправишь. Мертвого не воскресишь и голодного не накормишь. А раз так, пока жив, помни, что война - дело святое и жить на ней надо безгрешно". Прочел нам эту лекцию, потом поворачивается к своему адъютанту: "Баян!" Адъютант у него баянист и в "виллисе" баян возит. Приказал принести баян и сыграть "Раскинулось море широко". Послушал сам, пригорюнясь, напомнил нам этим, что все люди смертны, поднялся и, больше слова не сказав, уехал. А мы, как видишь, запомнили.
- А командарма я после Сталинграда за все время только раз в полку видел, - сказал Ильин. - В прошлом году, в марте, когда из-под Харькова отступали. Приехал, потребовал, чтобы рубеж до ночи держали, ночью даст приказ отвести, а до этого - ни шага.
- Отвел? - спросил Синцов.
- Отвел. И мы сделали, как обещали, и он - тоже. И с тех пор в полку не был, - сказал Ильин и, словно заподозрив себя в несправедливости, добавил: - А чего ему в полки лазить, если обстановка нормальная? Ты там в штабе чаще его видишь. Как-никак ближе к нему.
Синцов ничего не ответил, только усмехнулся про себя. Несколько раз как дежурный офицер докладывал Серпилину обстановку. Четыре раза сопровождал, ездил с ним в войска. Чаще - это верно. А насчет "ближе"... За весь год один разговор не по службе, когда Таня после тифа вернулась. Спрашивал о ней и привет ей передавал. И все. Да так оно и должно быть. А то много охотников найдется: один, как ты, вместе с командующим из окружения выходил, другой в госпитале лежал, третий в академии учился... Недавно рассказывали, что в штабе тыла служит старичок ополченец - капитан старой армии, в ту германскую войну комбатом был, а командующий у него фельдшером. Что ж теперь с ним делать? Чаи к нему туда в штаб тыла ездить пить?
- Захарова, члена Военного совета, чаще у себя видели, - сказал Ильин, не дождавшись ответа от Синцова. - Черненко, начальника политотдела, тем более, - раз десять был. Любит ездить. А хотя его такое дело - ездить. Если не ездить - что делать?
- Опять цепляешь политработников, - сказал Завалишин.
- Опять цепляю. Согласился бы на седьмой отдел, имел бы дело не со мной, а с фрицами.
- А что, может, еще и подумаю, с кем легче?
Ильин стал расспрашивать Синцова о том, как получилось, что Кузьмич, почти год пробыв на излечении, снова оказался в их же армии и притом на должности заместителя командующего.
Но Синцов и сам толком не знал, как это произошло. В оперативном отделе ходили слухи, что вроде бы Кузьмич написал Серпилину, прося найти ему место в армии, а потом уже сам Серпилин предложил его на эту должность.
- Все же староват для такой работы, - сказал Ильин. - Пятьдесят восемь лет.
- Ваши бы с ним годы соединить и переполовинить, - сказал Завалишин. Как раз и выйдет зрелый для войны возраст.
- А ну тебя, - отмахнулся Ильин. - Я серьезно. Если эта должность нужная, тогда он стар для нее. А если ненужная - зачем она?
- А что ты к нему прицепился? - сказал Завалишин. - Сам же говорил, когда он дивизией командовал, что старик золотой.
- А я и сейчас не говорю, что он медный. Я говорю, что старый. Когда он от нас уезжал, как он с лавки вставал, видел?
- Видел. Ну и что?
- Раз "ну и что", значит, не видел. А я видел. Он же за три войны весь из кусков составленный.
Ильин сказал это со всей силой симпатии к Кузьмичу, на какую только был способен при своей жесткой натуре. Но рядом с этой симпатией в нем жила молодая непримиримость к тому, что человек, по его мнению уже истративший все свои главные силы, опять вернулся на фронт, да еще на такую должность. Неужели в целой армии не нашлось на нее кого-то помоложе?..
- Вот кончится война. - Завалишин заранее улыбнулся, давая понять, что все, что он скажет вслед за этим, - шутка. - Долго ли, коротко, а дослужится наш Коля до командарма или еще выше и сразу всех своих подчиненных, кто окажется старше его, уволит в запас. Оставит только тех, кто моложе его.
Конец ознакомительного фрагмента.
Полная версия книги есть на сайте ЛитРес.