Страница 43 из 69
Перед дверью Смольного стоял автомобиль. К его крылу прислонился худой человек в толстых очках, под которыми его покрасневшие глаза казались еще больше. Засунув руки в карманы потертого пальто, он через силу произносил какие-то слова. Тут же беспокойно похаживал взад и вперед рослый бородатый матрос с ясными молодыми глазами. На ходу он рассеянно поигрывал неразлучным огромным револьвером синей стали. Это были Антонов и Дыбенко.
Несколько солдат пытались привязать к подножке автомобиля два велосипеда военного образца. Шофер резко протестовал. Он говорил, что велосипеды поцарапают эмаль. Конечно, он сам большевик, а автомобиль реквизирован у какого-то буржуя; конечно, на этих велосипедах поедут ординарцы, но все-таки его шоферская профессиональная гордость была возмущена... И велосипеды остались на месте...
Народные комиссары по военным и морским делам отправлялись инспектировать революционный фронт, где бы он ни находился. "Нельзя ли нам будет поехать вместе с ними?" - "Разумеется, нет! В автомобиле всего пять мест - для двоих комиссаров, двоих ординарцев и шофера". Тем не менее один мой русский знакомый, которого я назову Трусишкой, преспокойно уселся в автомобиль и, несмотря ни на какие просьбы, не соглашался очистить место...
У меня нет никаких оснований не верить рассказу Трусишки об этом путешествии. Уже на Суворовском проспекте кто-то из ехавших вспомнил о еде. Объезд фронта мог затянуться на три-четыре дня, а местность была не слишком богата продовольствием. Остановили машину. У кого есть деньги? Военный комиссар вывернул все свои карманы - в них не оказалось ни копейки. Комиссар по морским делам тоже оказался банкротом. Не было денег и у шофера. Трусишка купил провизии.
Когда они заворачивали на Невский, у автомобиля лопнула шина.
"Что делать?" - спросил Антонов.
"Реквизировать другой автомобиль!" - предложил Дыбенко, размахивая револьвером.
Антонов встал среди улицы и замахал проезжающей машине, у руля которой сидел какой-то солдат.
"Мне нужна эта машина",- заявил Антонов.
"Не дам!" - ответил солдат.
"Да вы знаете, кто я такой?" - и Антонов показал бумагу, в которой значилось, что он назначен главнокомандующим всеми армиями Российской республики и что все и каждый обязаны повиноваться ему без всяких разговоров.
"Хоть бы вы были сам дьявол, мне все равно! - с жаром ответил солдат.- Эта машина принадлежит первому пулеметному полку, и мы везем в ней боеприпасы. Не видать вам этой машины..."
157 Затруднение было разрешено появлением старого и разбитого такси под итальянским флагом. (Во время беспорядков владельцы частных автомобилей во избежание реквизиции регистрировали их в иностранных консульствах.) Из этого такси высадили толстого гражданина в роскошной шубе, и высшее командование поехало дальше.
Покрыв около десяти миль и добравшись до Нарвской заставы, Антонов спросил, где командующий красногвардейскими силами. Его проводили до самой окраины, где несколько сот рабочих отрыли окопы и ждали казаков.
"Как у вас дела, товарищи?" - спросил Антонов.
"Все в полном порядке, товарищ,- ответил командир.- Войска в превосходном настроении... Одно только - боеприпасов нет..."
"В Смольном лежит два миллиарда обойм,- сказал ему Антонов.- Сейчас я дам вам ордер...- Он стал рыться в карманах.- Нет ли тут у кого-нибудь клочка бумаги?"
У Дыбенко не было. У ординарцев тоже. Трусишка предложил свой блокнот.
"А чорт! У меня нет карандаша! - вскрикнул Антонов.- Кто даст карандаш?.." Нечего и говорить, что единственным, у кого был карандаш, оказался Трусишка...
Не попав в автомобиль верховного командования, мы отправились на Царскосельский вокзал. На Невском мы видели проходящих красногвардейцев с винтовками. Штыки были не у всех. Наступали ранние зимние сумерки. Высоко подняв головы, шли они сквозь холодное ненастье неровными рядами, без музыки, без барабанов. Над их головами развевался красный флаг, на котором корявыми золотыми буквами было написано: "Мира! Земли!". Все они были очень молоды. На лицах - выражение людей, сознательно идущих на смерть... Тротуарная толпа полубоязливо, полупрезрительно провожала их взглядами в ненавидящем молчании...
На вокзале никто не знал, где Керенский и где фронт. Впрочем, поезда ходили только до Царского...
Наш вагон был набит деревенскими жителями, возвращавшимися домой. Они везли с собой всякие покупки и вечерние газеты. Разговор шел о восстании большевиков. Но если бы не эти разговоры, то по виду нашего вагона никто не догадался бы, что вся Россия расколота гражданской войной на два непримиримых лагеря, что поезд идет к театру военных действий. Выглядывая в окна, мы видели в быстро сгущающихся сумерках толпы солдат, тянувшихся по грязным дорогам к городу. Они спорили между собой, размахивая винтовками. На боковой ветке стоял товарный поезд, набитый солдатами и освещенный кострами. Вот и все. Далеко позади, на плоском горизонте, ночь освещалась отблесками городских огней. Мы видели трамвай, ползший по далекому предместью.
В Царском Селе на станции все было спокойно, но там и сям виднелись кучки солдат, тихо перешептывавшихся между собой и беспокойно поглядывавших вдоль пустынной дороги в сторону Гатчины. Я спрашивал их, за кого они. "Что ж,сказал мне один солдат,- ведь мы дела не знаем... Конечно, Керенский провокатор, но, думается нам, нехорошо русским людям стрелять в русских людей".
В помещении начальника станции дежурил высокий приветливый и бородатый солдат с красной повязкой полкового комитета на рукаве. Наши удостоверения из Смольного внушили ему-большое уважение. Он был, безусловно, за Советы, но находился в некотором смущении.
"Красногвардейцы были здесь два часа назад, но потом ушли. Утром явился комиссар, но, когда пришли казаки, он вернулся в Петроград".
"А сейчас здесь казаки?"
Он мрачно кивнул головой. "Здесь был бой. Казаки пришли рано утром. Они взяли в плен двести-триста человек наших и человек двадцать пять убили".
"А где же они теперь?"
"Да вряд ли далеко ушли. Точно не знаю. Где-нибудь там..." - и он неопределенно махнул рукой на запад.
Мы пообедали в станционном буфете, пообедали прекрасно, гораздо дешевле и лучше, чем в Петрограде. По соседству с нами сидел французский офицер, только что вернувшийся пешком из Гатчины. Он говорил, что там все спокойно. Город в руках Керенского. "Ах, эти русские! - восклицал он.- Что за оригиналы!.. Хороша гражданская война! Все, что угодно, только не дерутся..."
Мы пошли в город. У выхода из вокзала стояло двое солдат с винтовками и примкнутыми штыками. Их окружало до сотни торговцев, чиновников и студентов. Вся эта толпа набрасывалась на них с криками и бранью. Солдаты чувствовали себя неловко, как несправедливо наказанные дети.
Атаку вел высокий молодой человек в студенческой форме, с очень высокомерным выражением лица.
"Я думаю, вам ясно,- вызывающе говорил он,- что, поднимая оружие против своих братьев, вы становитесь орудием в руках разбойников и предателей".
"Нет, братишка,- серьезно отвечал солдат,- не понимаете вы. Ведь на свете есть два класса: пролетариат и буржуазия. Так что ли? Мы..."
"Знаю я эту глупую болтовню! - грубо оборвал его студент.- Темные мужики вроде вот тебя наслушались лозунгов, а кто это говорит и что это значит - это вам невдомек. Повторяешь, как попугай!.." В толпе засмеялись... "Я сам марксист! Говорю тебе, что то, за что вы сражаетесь,- это не социализм. Это просто анархия, и выгодно это только немцам".
"Ну да, я понимаю,- отвечал солдат. На лбу его выступил пот.- Вы, видно, человек ученый, а я ведь простой человек. Но только думается мне..."
"Ты, верно, думаешь,- презрительно перебил студент,- что Ленин - истинный друг пролетариата?"
"Да, думаю",- отвечал солдат. Ему было очень тяжело.
"Хорошо, дружок! А знаешь ли ты, что Ленина прислали из Германии в запломбированном вагоне? Знаешь, что Ленин получает деньги от немцев?"