Страница 53 из 72
(Каламбур вышел у него ненароком - всякому случается, заболтавшись, ляпнуть какую-нибудь несусветицу.)
- Предпочитаю кларет. Попозже налягу на "Латур". Нет-нет, я не приверженец чистой воды, да и пить в Ардисе воду из крана никому бы не посоветовал!
- Надо будет сказать Марине, - произнес Демон, прополоскав десны и без спеха сглонув, - что ее мужу пора перестать наливаться до изумления водочкой и перейти на французские и калифранцузские вина - особенно после недавнего ударчика. Я его днями встретил в городе, невдалеке от Мэд-авеню, смотрю, вполне нормально двигается мне навстречу, но как только заприметил меня - за целый квартал, - завод у него начал слабеть, и в конце концов он замер - просто-напросто встал как вкопанный! - так до меня и не дошел. Как хочешь, а это ненормально. Ладно. Как мы говаривали в Чусе, за то, чтобы наши милашки никогда не встречались друг с дружкой. Одни только юконцы воображают, будто коньяк нехорош для печени, и то потому, что у них ничего кроме водки не водится. Ну что же, я рад, что ты подружился с Адой. Это славно. Давеча в галерее на меня наскочила на диво ладная субреточка. Ни разу не подняла глаз от пола и отвечала все по-французски, как я ни... Пожалуйста, мой мальчик, слегка подвинь ту ширму, вот так, хорошо, солнце, особенно если оно лупит из-под грозовой тучи, не для моих бедных глаз. И не для бедных желудочков. Тебе нравятся этакие, а, Ван - склоненная головка, открытая шея, высокие каблучки, и все рысцой да враскачку, нравятся, нет?
- Видите ли, милостивый государь...
(Сказать ему, что я самый молодой из венусианцев? Интересно, он тоже из наших? Подать знак? Нет, не стоит. Ну, отвечай же что-нибудь.)
- В общем, у меня в Лондоне был довольно пылкий роман с моей партнершей по танго, - ты видел наш танец, когда прилетал на последнее выступление, помнишь?
- Как не помнить. Занятно, стало быть, нынче это называется "танцем".
- Мне кажется, милостивый государь, коньячку вам уже хватит.
- Ишь ты, поди ж ты, - сказал Демон, с трудом воздерживаясь от щекотливого вопроса, вытесненного из разума Марины (если ему вообще удалось проникнуть туда каким-нибудь задним ходом), быть может, лишь ее неспособностью выстроить родственную - кровную аналогию; ибо всякая неспособность есть синоним многомыслия, и ничего не бывает полнее пустой головы.
- Разумеется, - продолжал Демон, - в пользу летнего отдыха в деревне можно сказать многое...
- Свежий воздух и прочее, - вставил Ван.
- Но кто бы поверил, что юноша посмеет указывать отцу, сколько тот вправе выпить? - наливая четвертую рюмочку по самый золотой ободок, заметил Демон и продолжил, держа ее за тонкую ножку: - С другой стороны, без летней любви и жизнь на свежем воздухе может показаться тоскливой, а в здешнем соседстве достойных девушек днем с огнем не сыскать. Есть, конечно, милашка Эрминина, une petite juive tres aristocratique, но сколько я знаю, она помолвлена. Да, кстати, де Прей сообщила мне, что ее сын записался в добровольцы и скоро примет участие в этой злосчастной заграничной затее, на которую нашей стране следовало бы не обращать никакого внимания. Интересно, не оставит ли он у себя за спиной соперника?
- О господи, разумеется, нет, - ответил честный Ван. - Ада девушка серьезная. У нее нет ухажеров - кроме меня, ca va seins durs. А ну-ка, папа, кто так сказал вместо "sans dire"122, ну, кто, папа, кто?
- А! Кинг-Винг! Это когда я спросил, как ему нравится его жена-француженка. Ну что ж, приятно слышать такое об Аде. Так говоришь, она любит лошадей?
- Она любит все то, что любят наши красавицы, - сказал Ван, - балы, орхидеи и "Вишневый сад".
Тут в гостиную вбежала и Ада. Да-да-да, вот она я! Сияющая!
Старый Демон, сложив горою радужные крылья, полупривстал и сразу осел, обнимая Аду одной рукой, держа рюмку в другой, целуя девочку в шею, в волосы, зарываясь в ее свежесть с пылом, для дядюшки отчасти чрезмерным.
- Боженька! - воскликнула она (и этот внезапно прорвавшийся отголосок детской наполнил Вана умилением, attendrissement, melting ravishment, даже большим того, которое, по-видимому, испытывал его отец). - Как я рада видеть тебя! Когтями раздирая облака! Он камнем пал, где замок был Тамары!
(Лермонтов в переложении Лоудена.)
- Когда я в последний раз наслаждался твоим обществом, - сказал Демон, - стоял апрель, ты была в дождевом плаще с черно-белым шарфом и пахло от тебя мышьяком после визита к дантисту. Тебе будет приятно услышать, что доктор Перламутнер сочетался браком со своей секретаршей. Но к делу, цыпка моя. Я готов принять твое платье (безрукавное, черное, узкое), я способен смириться с твоей романтической прической, меня нимало не удручают твои лодочки на босу ногу да и духи "Beau Masque"123 тоже passe encore, но, бесценная моя, я с отвращением отвергаю эту багровую губную помаду. Возможно, такова нынче мода в достопочтенной Ладоре. Но для Мана или Лондона она не годится.
- Okay (ладно), - сказала Ада и, оскалив крупные зубы, с силой оттерла рот крохотным платочком, извлеченным из выреза платья.
- И это тоже провинциально. Тебе следует завести сумочку из черного шелка. А теперь я покажу тебе, какой я маг и волшебник: ты мечтаешь стать концертирующей пианисткой!
- Вот уж нет! - возмущенно откликнулся Ван. - Совершенная гиль. Она ни единой ноты правильно взять не умеет!
- Ну и пусть ее, - сказал Демон. - Приметливость вовсе не обязательно становится матерью дедукции. Я, впрочем, ничего не вижу дурного в носовом платочке, небрежно брошенном на "Бехштейне". Тебе нет нужды так густо краснеть, любовь моя. Давайте-ка я в видах комической разрядки кое-что процитирую:
Lorsque son fi-ance parti pour la guerre
Irene de Grandfief, la pauvre et noble enfant
Ferma son pi-ano ... vendit son elephant
Несообразное "дитя" здесь подлинное, а до "слона" я додумался сам.
- Да что ты! - хохотнула Ада.
- Наш великий Коппе безусловно ужасен, - сказал Ван, - но и у него встречаются чарующие стихи, которые присутствующая здесь Ада де Гранфиф несколько раз с переменным успехом перепирала на английский.
- Будет тебе, Ван! - с непривычной игривостью прервала его Ада и зачерпнула в горсть соленого миндаля.
- Нет-нет, послушаем, - воскликнул Демон, беря из ее ладони орешек.
Складная перекличка соразмерных движений, бесхитростная оживленность вновь встретившихся членов семьи, никогда не схлестывающиеся нити марионеток - все это проще описать, чем представить.
- Если пародировать почтенные приемы повествования дозволено лишь самым великим и негуманным художникам, - сказал Ван, - то простить переложение блестящих стихов можно только близкому родственнику. Позвольте же мне предварить опыт кузины, - чьей бы кузиной она ни была, - пушкинской строкой, хотя бы для пущего шика...
- Для пущего шипа! - воскликнула Ада. - Любое переложение, даже мое, сродни попыткам заменить подлесник змеевидным карказоном: в итоге у нас на руках остается какой-нибудь жалкий целовник.
- Какового для моих скромных нужд и нужд моих скромных друзей более чем хватает, - вставил Демон.
- Итак, - продолжал Ван (оставляя втуне аналогию, сочтенную им неприличной, поскольку древним обитателям ладорской округи бедное растение представлялось не столько средством, целительным для укушенных гадом, сколько символом девичьей легкости на передок; ну да ладно). - Стихи на случай сохранились. Я их имею. Вот они: "Leur chute est lente" - мы с ними сжились...
- Я-то уж во всяком случае, - перебил его Демон:
Leur chute est lente. On peut les suivre
Du regard en reco
Le chene a sa feuille de cuivre
L'erable a sa feuille de sang.
Роскошная вещь!
- Да, то был Коппе, а теперь кузина, - сказал Ван и продекламировал:
Their fall is gentle. The leavesdropper
Can follow each of them and know
The oak tree by its leaf of copper,