Бриг 'Три лилии'

- Никуда ты не пойдешь, Миккель Миккельсон. Садись!

- Не буду сидеть! - вскричал Миккель. - Пустите!

- Я понимаю, - продолжал гость. - Ты подумал так: этот Пат отыщет тебе отца - замечательного отца, которого ты себе придумал, когда лежал и мечтал вон на той кровати! Дурачок! Послушай, что я тебе скажу: твой отец был плут и мазурик! И не отворачивайся, Миккель Миккельсон, не прикидывайся, будто не слышишь. Бездельник он был, никудышный человек! Вот и скажи теперь: был бы ты ему рад, такому?

Миккель вырывался, но незнакомец держал его крепко:

- Отвечай! Да не криви душой, Миккель Миккельсон! Если бы отец заявился сюда нищий, как крыса, как бы ты его встретил, а? Кинулся бы ему на шею? В лохмотьях, словно старьевщик, и без гроша в кармане... Чем бы ты после хвастался в школе, а? "Вот мой отец!" Сказал бы ты так, Миккель Миккельсон? "Бывший матрос с затонувшего брига "Три лилии!" А? Сказал бы? "Только что домой вернулся, принес мешок тряпья и двенадцать медных грошей!" Нет, дорогой Миккель, ты бы плюнул в его сторону, вот что бы ты сделал!

Миккель нахмурился, сердце его бешено колотилось.

- А не плюнул бы, так, во всяком случае, молчал бы и стыдился такого отца, - продолжал гость. - Вот почему даже лучше, что Пат умер.

- Нет... нет... - забормотал Миккель.

- А как бы ты поступил? - робко спросил незнакомец.

Миккель посмотрел на человека, который не был Патом, потом на фотографию отца на стене, под засиженным мухами стеклом, и на глазах его появились слезы. Он думал о белом коне, который никогда не будет шагать через Бранте Клев, о противных ребятишках в деревне, которых никто не проучит...

- Я... я бы угостил его кофе, - тихо произнес Миккель, - и накормил бы, если бы он пришел голодный. А после...

- После?.. - подхватил человек.

- После я показал бы ему, что лежит у меня в дуплистой яблоне возле сарая.

- Что же у тебя там лежит, Миккель? - Голос незнакомца звучал чуть слышно.

- Вообще-то об этом только ему можно знать, - сказал Миккель. - Вот. Но так и быть: у меня там десять серебряных риксдалеров. Учитель Эсберг дал, когда я два года назад вытащил из проруби Туа-Туа. Я сверху чернильные орешки положил, чтобы серебро не почернело. Говорят, помогает.

- Что же ты сделаешь с риксдалерами?

- Отцу отдам. Если они ему нужны... и если я ему нужен. У меня заячья лапа в правом башмаке, да он, верно, забыл. А придется рассказать... Кто его знает, может, он тоже плюнет и закричит: "Хромой Заяц", как в деревне кричат.

Гость закурил новую сигару, и дым попал ему в глаза.

- А я на его месте остался бы, - неуверенно произнес он. - Десять риксдалеров - не так уж худо! Да к тому же ведь ты говорил, что Петтер Миккельсон тоже не с пустыми руками домой направлялся. Правда, что у него было, попало в карман Симона Тукинга. Может, и Симон, вроде тебя, в дупло спрятал.

Незнакомец стоял, опираясь рукой о печку; дым все сильнее ел ему глаза.

- Вот так-то, - сказал он и вытер лицо рукавом.

Комок паутины на левой щеке отлепился и упал на пол.

Миккель сидел, зажав ладони между коленями, и молча глядел на незнакомца.

- А впрочем, что сказал бы Петрус Юханнес Миккельсон, об этом только он один знает... - заключил гость. Внезапно он громко скомандовал: - А ну, ставь кофе, Миккель Миккельсон! Не реви, как баба!.. Еда тоже есть - вот она, в сумке!..

Миккель только моргнул в ответ. Впервые в жизни он видел, чтобы взрослый мужчина плакал.

Погода в тот день выдалась какая-то нескладная. Тучи то находили, то исчезали опять. Солнце то выглядывало, то снова пряталось. Как раз в этот миг яркий луч упал из окна прямо на фотографию отца на стене. За грязью и следами от мух показалось широкое бритое лицо с плутоватыми глазами. Хоть и старая была фотография, но на левой щеке Петруса Юханнеса Миккельсона отчетливо виднелась бородавка.

Такая точно, как у человека, который стоял возле печки.

- Вы вернулись домой навсегда, отец?! - прошептал Миккель.

- Навсегда, сынок, - ответил человек у печки.

Глава двадцать вторая

КТО ТАКОЙ ЮАКИМ?

Что скажет бабушка Тювесон?

Ведь она ничего не знает: ни что Бранте Клев раскололся, ни что вернулся Петрус Миккельсон.

Бабушка с самого утра стояла в овчарне у богатея Синтора и стригла овец. Овцы жалобно блеяли. Кому приятно остаться без шерсти в такую холодную весну? Бабушка стригла, присыпала царапины золой и принималась за следующую овцу.

В обед она зашла на кухню богатея Синтора и получила одну сельдь и одну картошину. Бедняки в ту пору ели не густо. А пить хочется - вон она, вода, в ведре.

Уже вечерело, когда бабушка показалась на Бранте Клеве - сгорбленная, усталая. Боббе не выскочил ей навстречу, как обычно. "Должно, у печки лежит, - подумала она, - блох гоняет".

Из трубы поднимался дым. "Ага, - сказала себе бабушка, - Миккель поставил картошку. Это хорошо. У меня в кладовке лежит кусочек солонины, вот и устроим пир".

Если бы не беда с жильем, то живи да радуйся... Но ведь через два дня придут сносить. И плачь не плачь - легче не будет.

Скрипнула дверная ручка. Скоро ее не будет - и самой двери тоже...

Бабушка вошла на кухню и... остолбенела.

Стол был накрыт: зельц, колбаса, сыр, свежий хлеб, блестящий кусок солонины на бумаге... чего-чего только нет! Даже масло! А дух какой! Кофе - настоящий, не бедняцкий, не из жареного зерна.

"Так, понятно: я умерла, - решила бабушка. - И в рай попала, слава богу. Но кто без меня за мальчонкой присмотрит?" Вдруг она увидела Миккеля. Он сидел перед ней цел-целехонек и уписывал солонину. "Так, значит, и он помер, бедняжечка, и тоже в рай попал. Или я жива? Так как же?.."

У бабушки подкосились ноги, она села.

Кто-то вовремя подставил ей стул. Тот же "кто-то" сказал:

- Вам, мама, небось сахарку побольше положить, как бывало?

Бабушка подумала: "Это голос моего сына, покойного Петруса Юханнеса, который потонул у Дарнерарта. Значит, мы все померли. А кофеек-то в раю настоящий, по запаху слышно!"

Но вот туман перед глазами рассеялся, все стало на место, только в голове что-то жужжало. Бабушка сидела за столом и пила кофе с блюдечка.

Верить своим глазам или нет? Бабушка Тювесон верила. Прямо напротив нее сидел с сигарой во рту Петрус Юханнес Миккельсон. Восемь лет пропадал, шутка ли! Бабушка всплакнула, кофе остыл.

- Подумать только, вернулся отец твой, Миккель! - сказала она.

Миккель сидел возле печки. Он был рад без памяти и все-таки не совсем рад.

- Ты не видел, как он на две сажени за камнем нырял, говорил он отцу. - Другой такой собаки на всем свете не было. Знаешь, что Мандюс Утот потом рассказывал?

Нет, отец не знал.

- Мол, когда порох взорвался, Боббе улетел верхом на камне. Летит, правит хвостом и кричит: "С дороги! Беззубая шавка в Испанию едет!" Ну почему все взрослые так врут?

- Все? - Отец посмотрел в потолок.

- И ты, - сказал Миккель.

- Чего уж... - Миккельсон-старший прокашлялся. - Иной раз приходится ради доброго дела.

- Когда про негра рассказывал? - спросил Миккель.

- Хотя бы, - ответил отец.

- Или когда сочинил про говорящую зовутку? - продолжал Миккель.

- И тогда тоже. Зато про судовой журнал чистую правду сказал, каждое слово истина. Не будь его, не выплыл бы я к Дарнерарту и не сидел бы здесь. Я, как выкарабкался на берег, сразу подумал: эта книга счастье приносит, Петрус Миккельсон. С того дня не расставался с ней. И в Клондайке, на приисках. Мечтал вернуться домой барином, а не оборванцем.

- Да, кстати, - сказала бабушка, - что за штуку прятал ты в корках?

- А разве я не рассказал? - удивился Миккельсон-старший.

- Золотой самородок? - спросил Миккель.

- Самородок не самородок, а точнее - ларчик из красного стекла, - ответил отец.

- Стеклянный ларчик? - сказала бабушка.