Бриг 'Три лилии'

На этом месте Миккель выдохся. Туа-Туа молчала: лучше не мешать человеку, который горюет о своей собаке.

В голубом весеннем лесу стрекотали наперебой сороки и дятлы. Миккель Миккельсон плакал.

- Лучше нам уйти, пока они не пришли снова взрывать, осторожно заговорила Туа-Туа.

Она прикрыла ладонью глаза от солнца.

- К постоялому двору подошел, - сказала она. - Может, он из тех, что продают стекла для ламп, иголки и все такое?

- Ну и пусть стучит, - ответил Миккель. - Дома никого нет. Один плотник. А его, хоть из пушек стреляй, не добудишься.

Снизу к ним прибежала Ульрика. Миккель взял ее за загривок и повел к постоялому двору.

- До свиданья, Миккель! - крикнула Туа-Туа.

- До свиданья, Туа-Туа!..

Над трубой висел дымок. Конечно, бродяги - нахальный народ, особенно если голодные. Но неужели они станут заходить в пустой дом и растапливать печку? Занавеска в окне плотника Грилле задернута - значит, это не он топит... Чем ближе Миккель подходил к дому, тем сильнее жалел, что с ним нет Боббе.

- С твоим голосом разве бродягу напугаешь, - сказал он Ульрике. - Хорошо еще, что ты такая тощая. Не то, как попала бы в лапы такому, и в кастрюлю!

Ружье!.. Забыл на камнях. Вот те на - ни ружья, ни собаки. Только хромая овца. Овца, которая блеет так, что за версту слышно: "Вот мы где!" Хотя, какой смысл подкрадываться?

Дверь была распахнута. "А ведь я закрывал, когда уходил", - подумал Миккель. Никто не вышел навстречу. Бабушка ушла в деревню, плотник спал.

- Стой здесь, я один пойду, - сказал Миккель тихонько овечке.

Сквозь засиженные мухами окна кухни косо падали солнечные лучи, и в них плясали пылинки. Миккель Миккельсон шагнул через порог и пожалел, что оставил Ульрику на дворе.

Перед зеркалом у комода стоял спиной к нему человек.

Узкие белые брюки, коричневые смазные сапоги, клетчатый жилет, и надо всем этим - широкая шея и светлые жесткие волосы. В зеркале отражалось гладко выбритое суровое лицо. Незнакомец держал в руке бритву.

- Сит даун, - сказал он.

- Что? - удивился Миккель.

- Садись, Бил.

Миккель сел.

- Сейчас кончу, Бил. - Незнакомец усмехнулся собственному отражению. - До чего бритва тупая, даже порезался. У тебя паутины не найдется, Бил?

Паутины в доме было вдоволь. Миккель набрал полную горсть и подал незнакомцу. Тот взял ее, не оборачиваясь.

И от укола ежа,

И от пореза ножа,

И от укуса лисицы

Лучше всего паутиной лечиться,

- пропел он.

- Вот видишь, сразу кровь остановилась. Дай-ка воды ковш, я умоюсь.

Миккель подал ему ковш. Незнакомец стал смывать мыло; он попрежнему стоял спиной к Миккелю.

- Никак, взрывают сегодня? - спросил он.

- Ага, там, на туре, - подтвердил Миккель. - Не жалеют пороху. Зато и бабахает.

- Пусть их. Дурни! Надеются под знаком для моряков золото найти. Этак всю гору расколют.

- А что... разве с моря она расколотая? - пробормотал Миккель.

- Словно заячья губа, - ответил незнакомец.

Миккель вспомнил свои сны и весь похолодел. Снаружи послышалось блеяние Ульрики.

Безбородый облизнулся и сказал:

- Славное дело - баранина. Только долго варить надо, чтобы шерстяной вкус выварился. "Подбородок не беда, вот пониже - это да", - как сказал цирюльник, когда сел на бритву.

С этими словами гость повернулся. Лицо его порозовело от бритья. Миг - он достал из кармана сигару и зажал ее в зубах.

- Огня, Бил! Чего рот разинул? Сигары никогда не видел? Огня! Сигару вредно так сосать.

В печке оставались еще угольки. Миккель раздул лучину, незнакомец нагнулся и прикурил. На левой щеке у него висел клок паутины, чтобы кровь не шла.

Миккель ахнул:

- Пат!

- Пат? - Лицо гостя выражало крайнее недоумение. - Пат? - Он посмотрел на потолок, потом надел пиджак. - Не иначе, ты обознался, Бил. Знавал я одного Пата, но тот был коком на лесовозе, в Сидней ходил.

- Не шути, Пат! - умоляюще сказал Миккель. - Ты отлично помнишь, как жил в сарае Симона Тукинга и только ждал весны, чтобы вместе промывать.

- Промывать? - Незнакомец удивленно поднял брови.

- Ну да, золото!.. - Миккель всхлипнул. - В Синторовой реке, ты же сам говорил. А потом ушел, чтобы застолбить участок. Сам в письме написал. Еще ты хотел помочь отцу найти то, что он прятал в судовом журнале "Трех лилий". Неужели и это забыл, Пат?

- Память у меня стала никуда, это верно, - ответил незнакомец и без помощи рук, одним языком, передвинул сигару из одного уголка рта в другой. - "Три лилии", говоришь?

Он закрыл глаза.

- Да, да, "Три лилии"! - Миккель даже рассердился. - И ты все равно Пат, хотя сбрил бороду, надел новые брюки и волосы постриг! Скажешь, и эту штуку не помнишь, да?

Миккель достал из кармана зовутку.

- Табакерка, - сказал гость. - Нет, я не нюхаю табак.

Миккель чуть не задыхался от досады. Он выхватил из кармана письмо и поднес к глазам незнакомца:

- А это что? Тоже не знаешь?

Гость взял сигару в одну руку, письмо в другую, потом достал увеличительное стекло:

- Близорукий я, понимаешь, Бил.

Он щелкнул языком и стал читать, местами вслух:

- "Вот я и подумал: мой старый приятель Петрус Миккельсон нуждается в помощи... сами знаете, в каком деле"... - Он замолчал, посмотрел в потолок и пробормотал: - Это в каком же таком деле?

Миккель сжал кулаки.

- Ты знаешь в каком, ты и есть Пат! - крикнул он. Только прикидываешься, затем и бороду сбрил. Ты не хуже меня помнишь, что говорил тогда в сарае, когда мы судовой журнал достали. Не отводи глаза в потолок и не заговаривай мне зубы, Пат О'Брайен! Я своими ушами слышал, как ты сказал: "Думается мне, что в этой корке лежало все клондайкское золото Петруса Юханнеса Миккельсона". Вот что ты сказал! И еще: "Будем дружно, вместе держаться, обязательно отыщем золото". Вот! А на другой день мы пришли, а тебя не было. Но что написано пером, того не вырубишь топором! Не знаю только, как письмо в плотниковом кармане очутилось. Все равно - это ты писал! И зовутка - твоя, хоть она умеет говорить не больше, чем мой башмак! Все то обман был! Вот, на ее, забери!..

Миккель швырнул зовутку на пол и закрыл лицо руками. Наступила мертвая тишина. Лишь Ульрика блеяла на дворе, не могла понять, куда запропастился Боббе.

Чья-то рука погладила волосы Миккеля.

- Бил, - сказал гость, - перестань. Я скажу все, как было. Слышь? Не плачь, все скажу.

Миккель поднял голову. Глаза покраснели, но зубы были крепко стиснуты.

- Я не плачу. И не думаю.

- Ну и хорошо, - отозвался незнакомец. - Но на всякий случай держись крепче за стол, а то пол твердый, падать больно.

А у самого лицо строгое, глаза сузились, губы сжаты вот и пойми его, шутит или нет.

- Понимаешь, Бил, Пат умер, - сказал он.

Тихо, до чего тихо вдруг стало на кухне. Миккель обмер. Сначала Боббе, теперь Пат... И все в один день!

- Умер? - прошептал он.

- Мертв как камень. Даже еще мертвее. Ты сейчас поймешь почему.

- Провалился под лед? - чуть слышно спросил Миккель.

- Хуже, - отвечал незнакомец. - Следы на льду были, они кончались у протока. Так мне на островах сказали. Но следы Симона Тукинга. И палка его лежала рядом. На ней буквы вырезаны: "С. Т.".

Миккель ущипнул себя за ногу. Больно! Значит, не снится. Боббе, Пат, Симон Тукинг... Кто следующий?

- А кто же Пата убил?

Человек, который не был Патом, выплюнул погасший окурок и прикусил губу. Глаза его моргали, но не от дыма.

- Никто, - сказал он. - Потому что Пат О'Брайен никогда не существовал. Чего ты стоишь с разинутым ртом, Миккель? Сядь! Ты же дрожишь весь, как лист.

Но Миккель не хотел садиться. И вообще ему надо бы выйти. Вон овечка блеет, и...

Человек, который не был Патом, поймал Миккеля за руку. Он стал еще строже прежнего и хотя выглядел усталым, но пальцы у него были сильные.