Страница 36 из 73
- Раны Господни, ну у вас и силища, сэр,- сказал он.- Жаль, что вы так близоруки по отношению к своему другу.
Я вежливо поклонился. Ловлас продолжал смотреть на меня, потирая шею, затем встал.
- Скажите, Байрон,- спросил он, слегка нахмурившись,- кто вас создал?
- Создал? - Я покачал головой.- Меня не создали, а превратили.
Ловлас слабо улыбнулся.
- Вас создали, сэр,- сказал он.
- Почему вы спрашиваете?
Ловлас еще раз потер шею и глубоко вздохнул.
- Я сегодня наблюдал за вами в Эфесе,- прошептал он.- Полтора века я вампир и искушен в этом. Но до сих пор не могу находится под палящими лучами солнца, как вы. Я удивлен, сэр, сбит с толку. Кто передал вам свою кровь, откуда в вас такая сила?
Я помедлил и назвал имя Вахель-паши. Насмешливый огонек промелькнул в глазах Ловласа.
- Я слышал о Вахель-паше,- медленно произнес он.- Он, кажется, маг? Алхимик? Я кивнул.
- Где он теперь? - спросил Ловлас.
- Почему вы спрашиваете? Ловлас улыбнулся.
- По-моему, он мало чему вас научил, милорд.
Я промолчал в ответ, развернулся и начал подниматься по лестнице. Но Ловлас догнал меня и схватил за руку.
- Вы убили его? - прошептал он. Я отдернул руку.
- Вы убили его! - Ловлас оскалился.- Вы убили его, поэтому в вас поднимается его кровь и бьет струей, как; фонтан в Сент-Джеймском парке.
Я повернулся. У меня мурашки забегали по спине.
- Как вы узнали? - спросил я.
Ловлас рассмеялся. Его глаза светились восторгом.
- Ходят слухи, милорд. Я услышал их у Трионидского озера, и мне захотелось узнать правду. Поэтому я здесь.- Он подошел вплотную ко мне.Байрон, вы прокляты.
Я заглянул в его безжалостные глаза. Ненависть и гнев бушевали во мне.
- Убирайтесь,- прошептал я.
- Неужели вы собираетесь подавлять потребности своего естества, милорд?
Я схватил его за горло и отшвырнул назад. Но Ловлас продолжал ухмыляться.
- Вы можете обладать силой могущественного духа, но вы падший, как Люцифер, сын утра, падший, как все мы - падшие. Что ж ступайте, пресмыкайтесь перед своим ничтожным другом. Веселитесь с ним, но он смертен, он умрет.
- Если ты убьешь его, Ловлас...
-Да?
- Я убью тебя.
Ловлас насмешливо поклонился.
- Разве вы не знаете тайну, Байрон?
- Тайну?
- Ее вам не открыли.- Он не спросил, а скорее констатировал факт.
Я шагнул к нему. Ловлас поспешил к двери.
- Какую тайну? - снова спросил я.
- Вы прокляты, и все, кто дорог вам, тоже будут прокляты.
- Почему? Ловлас усмехнулся.
- Почему? Это тайна, сэр.
- Подождите.
Ловлас снова улыбнулся.
- Я полагаю, вы направляетесь в Константинополь?
- Подождите,- закричал я.
Ловлас поклонился и исчез. Я подбежал к двери, но его там не было. Ничего, кроме ночного ветерка. Мне показалось, что я слышу его смех и шепот, эхом отдававшиеся в моих мыслях: "Вы прокляты, и все, кто дорог вам, тоже будут прокляты". Вдалеке прокричал петух. Я покачал головой, развернулся и пошел в комнату, где спал Хобхауз.
Глава 8
Даже общество его попутчика, сколько бы ни совпадали их интересы, все более сковывало его как кандалы; и лишь когда он оказался один на берегу небольшого острова в Эгейском море, душа его вздохнула свободно.
Томас Мур. "Жизнь лорда Байрона"
По какому праву Том может так говорить? Он и догадываться не мог, почему на самом деле лорд Байрон отказался от общества англичан.
Джок Кэм Хобхауз. Заметки на полях
Страх окутал мои мысли туманом и не давал мне покоя несколько дней. Ловлас как будто растворился с криком петуха, но его насмешливые намеки на "тайну" продолжали преследовать меня. Что бы это могло значить - он говорил, что я обречен губить все, что мне дорого? Я не отходил от Хобхауза и осторожно анализировал свои чувства - моя потребность в крови казалась терпимой, привязанность же моя к другу нисколько не ослабела за последнее время. Я немного успокоился и начал наслаждаться возможностями, которые давала моя диета. Мы отчалили в Константинополь. И в который раз меня охватило волнующее поэтическое настроение. Шторм настиг нас у входа в Дарданеллы. Мы также побывали в легендарной Трое. Но самое замечательное из всего - я пересек вплавь Геллеспонт, четыре мили ледяного пролива, от Азии до европейского берега,- и все для того лишь, чтобы доказать, что мифы не врут о подвиге Леандра. Хотя, разумеется, у меня перед Леандром была фора доза свежей крови, но я все равно был крайне доволен собой.
Мы подошли к Константинополю, несмотря на то что был сильный шторм. С трудом встали на якорь под отвесным утесом. Над нами возвышался Сераль, дворец султана, который был окутан такой же темнотой, как и черные воды моря под нами. Как бы то ни было, я чуял биение большого города на берегу; а завывания, смутно доносившиеся с минаретов, перекрывая грохот волн, словно манили нас, суля экзотические удовольствия. На следующий день мы переправились на небольшой посудине к утесу Сераля. Я смотрел на него и воображал себе сладкую жизнь, таившуюся за стенами дворца, как вдруг уловил запах крови, свежей крови. Я устремил взор на узенькую террасу, отделявшую стены от моря,- там свора псов рыча обгладывала человеческие останки. Я завороженно следил, как один из них оторвал кусок плоти с черепа татарина с такой легкостью, как будто это была спелая фига.
- Непокорные рабы,- едва слышно пробормотал капитан шлюпки,- их сбросили со стен.
Я медленно кивнул и почувствовал, как жажда тупой болью вновь растекается по моим костям.
Будучи европейцами, мы были поселены в специально отведенные покои. Эта часть дворца была обставлена в современном духе и кишела такими же путешественниками, как и мы,- я был вне себя. Стоило бежать в чужие края от своих соотечественников! Но и теперь в их обществе я чувствовал себя вдвойне обособленно. Дикая музыка безумствовала в моих венах, горланя мотивы тьмы и ночных наслаждений, делая меня совершенно чужим среди своих. За водами Золотого Рога притаился Константинополь - жестокий, древний, полный запретных услад. Я блуждал по узким переулкам. Спертый воздух был прян от вкуса крови. Вокруг ворот Сераля валялись на всеобщем обозрении отрезанные головы; мясники, свежевавшие трупы, пускали кровь прямо по улицам; дервиши, доведенные до мистического экстаза своими медитациями, с воплями резали себя, покуда земля в двориках не становилась красной. Все это я молча наблюдал - но пить не стал. Я терпел, окруженный такими желанными плодами, не сорвав ни одного. Вместо этого в гашишных притонах, в тавернах, где живописные танцоры корчились на песке, я искал другие забавы, надеясь таким образом заглушить свою глубочайшую жажду.
Но, несмотря ни на что, она продолжала опалять меня. Я ненавидел себя. Городские удовольствия лишь усиливали мое отвращение, Константинополь утомил меня своей жестокостью, отвратительной мне уже потому, что она напоминала мне о моей собственной природе. В отчаянии возвратился я в компанию своих земляков. Хобхауза я избегал - я все еще опасался "тайны" Ловласа, но что до прочих англичан - тут я старался казаться до мозга костей своим. Раз от раза мне приходилось весьма тяжело, да и вообще все это притворство было совершенно невыносимо. Мучаясь жаждой крови, я тщился скрыть ее под маской безразличия или злости - спорил по пустякам об этикете, убегал, когда встречал знакомых по дороге.
Как-то раз вышло так, что я столкнулся с человеком, пребывавшим точно в таком настроении, как и я. В посольстве до этого я, помню, не стал с ним разговаривать, и вот теперь совесть заела меня - он ведь был крайне вежлив со мной. Он жил в Константинополе постоянно, и посему, желая ему польстить, я поинтересовался, не покажет ли он мне городские достопримечательности. Разумеется, я уже повидал все, что можно, и терпел общество моего гида как некоторого рода епитимью. Наконец мы оказались у стен Сераля.