Страница 6 из 46
Прекрасные глаза...
Женщина в кремовом платье кладет на колени свою красивую расшитую сумочку. Затем раскрывает ее и достает изящную пудреницу, инкрустированную жемчугом. В пудренице, разумеется, есть зеркальце, глядя в которое она может немножко подрисовать помадой губы. Она делает это и одновременно слушает голос 07, который тихо звучит из пудреницы.
- Итак, я каждый вечер буду находить вас в баре
отеля "Калиакра",- говорит он по-французски.- Ведь
вы числитесь в штате этого отеля, и никто не станет обращать особого внимания на наши свидания. Вам ясно?
- Ясно! - ответила женским голосом пудреница.
Они встают. 07 направляется к выходу из парка, а
экскурсовод варненского отеля "Калиакра" идет по аллее, ведущей к агрономическому факультету Софийского университета.
София, 13 июля 196... г.
По ржаному полю шла девушка в голубой косынке. Тропинка извивалась среди колосьев, петляла, уходила все дальше к меже и наконец выбралась на проселочную дорогу. Девушка, казалось, не шла по земле, а плыла, но плыла стоя,- потому что ветер раскачивал колосья и ржаное поле напоминало колышущееся золотое море.
Это было так красиво, что Аввакум даже улыбнулся.
В последнее время он тосковал по полям, по шеренгам подсолнечника, поднявшего кверху свои решета
это было совсем не то, что он видел когда-то, в годы юности,- островки пшеницы и межи, островки и межи! Теперь глянешь на пшеничное поле - море потускневшего золота; окинешь взглядом подсолнечник - море яркого золота, такое смеющееся; посмотришь на кукурузное поле - изумруд до самого горизонта. Нет больше ни островков, пи меж; сейчас все расстилается, словно река, вышедшая из берегов, заполнившая равнину, превратившаяся в моря потускневшего золота, яркого золота, изумруда. Они тянутся до самого горизонта, а то и дальше.
Его властно влекло к этой веселой земле с белыми домиками и садами, он все время порывался наведаться в родные места, поглядеть на старый двор, где растут яблони и вишни, а времени все не хватало. То он был поглощен выполнением специального задания Госбезопасности, то замыкался в стенах академии - сейчас там разрабатывались проекты превращения древней столицы Болгарии Тырново в город-музей. Великолепно!
Но сердце все же влекло к золотым просторам полей, оно тосковало по старому двору с яблонями и вишнями, с клумбочкой герани, с георгинами. И потому он часто видел во сне, особенно перед тем, как проснуться, в полусне, те места, где когда-то бегал босиком - луга, тропинки среди нив, проселочную дорогу с кривыми вербами по сторонам.
А сейчас по ржаному полю шла девушка в голубой косынке...
Кто-то свистнул, потом еще раз. Аввакум улыбнулся, раскрыл глаза, и в комнату хлынуло утреннее солнце - нежаркое, убранное зеленой листвой, оно пробивалось сквозь ветви старой черешни. Нависшая над верандой черешневая листва прикрывала своим зеленым кружевом окна.
Аввакума разбудил его дрозд, черный дрозд, издавна живущий под крышей дома. Он требовал свой завтрак. Голодный дрозд был нетерпелив и свистел, свистел, как человек.
Аввакум встал с постели, раскрошил на ладони сдобу, купленную вчера в соседней булочной. Он каждый вечер заходил туда и покупал сдобную булку, которую на другой день рано утром скармливал дрозду.
Раскрошив на ладони булку, он высыпал крошки на подоконник под черешневыми ветками.
День начинался радостно.
Раздевшись, он забрался в ванну, стал под душ и резким движением открыл красный крап смесителя. Полилась теплая вода, затем горячая, нестерпимо горячая, по его широким плечам струился почти кипяток. Перепрыгивая с ноги на ногу, то сводя, то разводя плечи, он плескал водой в грудь и жмурился. По спине у него пробегали мурашки, приятно, словно электрическим током, покалывая его, и он вздрагивал от удовольствия.
Несколько минут гимнастики перед раскрытой дверью веранды. Затем он занялся своим гардеробом - выбрал костюм потемней, потому что сегодня в первой половине дня ему придется побывать в академии. На днях его избрали членом ученого совета Института археологии, и по этому случаю его коллеги решили вместе с друзьями из отдела византологии собраться в институтском конференц-зале и скромненько отметить это событие. Шумных торжеств с речами, тостами и прочих церемоний он не любил - он чувствовал себя в их суете более одиноким, чем Робинзон на необитаемом острове. Но надо было идти, надо было идти, чтобы не огорчить друзей, чтобы те, кому по душе речи, здравицы и тосты, могли вволю повеселиться.
Итак, день начался хорошо, и не было никаких признаков, что к концу его все сложится совсем по-другому.
Девушка в голубой косынке, зрелая рожь цвета тусклого золота, посвистывание дрозда, утреннее солнце в зеленом наряде листвы - все это радовало и веселило даже Аввакума, закоренелого холостяка, сумевшего к тридцати шести годам стать скептиком, все это веселило даже его, этого неутомимого искателя вполне современных шпионов и захороненных с незапамятных времен в земле древностей.
Он любил порядок - все должно быть на своем месте и все должно начинаться в свое время. И для того, чтобы обнаружить древний фракийский могильник, и для того, чтобы раскопать тщательно законспирированного иностранного агента, плетущего нити организованного заговора, требуется строгий порядок, строгий план, который выполнялся бы последовательно, пункт за пунктом- от
"а" до "я". В этой его приверженности к педантичному порядку сказывались, несомненно, и старые холостяцкие привычки.
Под номером первым в его сегодняшнем распорядке значилось посещение Сали. Вот уже несколько лет он чистит свои ботинки в "салоне" Сали, на площади, где трамвай, идущий на Лозенец, делает круг.
Пока Сали был занят первым ботинком, Аввакум по привычке уставился на окна противоположных домов, чьи фасады ранним утром были похожи на улыбающиеся девичьи лица. Но дольше всего взгляд его задержался на доме с красным балконом - когда-то в нем жила Сия, лаборантка парфюмерной фабрики. Когда они целовались, от нее так пахло лавандой! Она вышла бы тогда за него замуж, если бы он ее не рассердил, не обидел или кто его знает, что он еще такое сделал своим внезапным отъездом "в одно место", не предупредив ее. "Одним местом" были Родопы, в то время надо было выручать из беды момчиловского учителя Методия, увязшего по уши в отвратительной истории, связанной с похищением секретных документов у военных геологов. Методий не имел к этой истории ровно никакого отношения, тем не менее на основании "очевидных" доказательств, ему на шею уже накинули было веревку, и петля неумолимо затягивалась. Уже не дни, а часы и минуты решали его судьбу. Поэтому Аввакуму пришлось поторопиться и уехать без предупреждения - надо было внезапно нагрянуть в те дикие ущелья, в лесное Момчилово царство. А Сия взяла да и рассердилась на него. Она придерживалась своей логики. Раз есть поцелуи, значит, должно быть и уведомление: уезжаю, мол, на два, на три месяца по работе, по делам службы, так что имей в виду. Когда он вернулся из Родоп, Сия уже дружила с инженером завода электроприборов... Не стало столь милого его сердцу запаха лаванды. Однако учитель был спасен. Он снова мог учить грамоте момчиловских ребят, собирать минералы для школьной коллекции и, согревшись лютой момчиловской ракией, охотиться в зимнюю пору со своим стареньким ружьем на волков. И сознание этого было куда существеннее, куда приятнее того упоительного аромата! Так что не стоит печально улыбаться этому балкону. Старая история, с тех пор столько воды утекло!
- Сали, почему я HP вижу цветка?
Сали вздыхает и стучит щеткой по подставке: второй ботинок, пожалуйста!
- Так где же твой цветок, Сали?
У него всегда был за ухом цветок.
Парень пожимает плечами. Чего только не бывает на белом свете! Кто станет заботиться о каком-то цветке, если в доме благие надежды покидают сердца людей, как дым печную трубу? Родители так надеялись, что и из их семьи кто-нибудь да выйдет в люди, и все надежды были на меньшого, на его братишку. Надеялись, что поступит он в электротехнический техникум, а потом, бог милостив, если парню повезет... А как же иначе, что же, по-вашему, Хасан и Фатьма не способны дать государству инженера?