Страница 39 из 46
к господину Дексу! - сказал Сяо. Голос у него был
ровный, как нитка.
"Он хочет сказать: изволь подняться и идти впереди меня",- подумал Аввакум.
- Прекрасно, Сяо,- усмехнулся Аввакум. И весело
добавил: - Если графу угодно танцевать, Фигаро ему
сыграет, не так ли?
Сяо стоял все с тем же каменным лицом.
- Что ж, пойдем! - со вздохом сказал Аввакум.
Вечером, при помощи специальной авторучки, оставляющей невидимые буквы, он сделал в своем дневнике первую запись. Пауль Шеленберг, Жан Молино, Мюнхен, Нанси - все это превращалось в какой-то хаос. А со своей записной книжечкой - хотя бы с нею - он мог быть вполне откровенным, мог оставаться самим
собой, Аввакумом. В хаос дневник вносил какой-то порядок, действовал успокаивающе. Он давал возможность хоть на время избавиться от шеленбергов, молино и немного сосредоточиться, собраться с мыслями.
30 июля, вечер. Пересекаем Северный тропик. Днем было душно, влажно, тихо, а сейчас дует сильный северо-восточный ветер. Железную улицу захлестывают волны. Качает. И не на шутку, дьявол его возьми, как сказал бы Шеленберг.
Этот Шеленберг не выходит у меня из головы. Когда я поднимался по трапу, а японец шел следом за мной, я думал: "Почему я не покончил с ним, с этим Шеленбергом? Подбросил бы лишнюю таблетку в тот стакан с водой, и дело с концом! Он бы уснул на веки вечные!" А сейчас думаю по-другому: "Хорошо, что я этого не сделал!" Убивать при помощи таблеток - в этом есть что-то подлое. Убивать, делая вид, что лечишь! Нет, черт побери, это не в моем вкусе, меня всю жизнь не покидало бы гадкое чувство!
Всю жизнь! Я пишу эти слова и усмехаюсь. Ведь для меня они могут означать лишь какие-то минуты или считанные часы, а я говорю "всю жизнь"! Можно подумать, что 07, Смит, Франсуа - мои друзья, братья и я путешествую вместе с ними так, ради удовольствия - в мире и дружбе!
Когда я поднимался по трапу и следом за мною ползла эта тень, я подумал: "Если станет ясно, что Шеленберг меня раскрыл, первое, что я должен сделать,- это убить 07! Я его задушу или размозжу ему голову каким-нибудь тяжелым предметом, но без особого шума, чтоб обеспечить себе какие-то секунды жизни. Чтобы перед тем, как в меня пустит пулю тот, рыжий, хотя бы успеть крикнуть: "Трофимов, Николаева, вас обманывают, вы похищены, похищены!"
Но это осталось на потом, для другого раза, и прекрасно. Настолько прекрасно, что, не будь этой ужасной качки, я бы пустился в пляс в своей каюте, хотя я тут один.
- Господин Шеленберг,- сказал мне 07,- я решил познакомить вас с Трофимовым. Как вы на это смотрите?
- Ах, дьявол его возьми! Рано или поздно - должно же это когда-нибудь произойти, ничего не поделаешь! - ответил я.
Затем он мне еще раз напомнил, что я - француз, Жан Молино из университета Нанси, и что по убеждениям я коммунист; что он, 07, русский, лицо, действующее от имени Советского правительства, и что судно, на котором мы плывем, получает команды
из Москвы.
-Только не употребляйте вы, пожалуйста, ваше "дьявол его возьми"! предупредил меня 07.- Французы, хотя я их и недолюбливаю, люди благовоспитанные, деликатные.
- Хорошо,-согласился я.- Впредь я буду держаться, как истый англичанин, дьявол его возьми!
У рыжего матроса на груди висел автомат. Когда мимо него проходил 07, он вытянулся в струнку.
Несмотря на то что стояла вооруженная охрана, дверь, ведущая в каюты "гостей", была все время на замке. Пока 07 доставал из кармана ключ и отпирал ее, у меня было непреодолимое желание вцепиться ему в горло. Но это было бессмысленно, пришлось взять себя в руки.
Константин Трофимов сидел в салоне и листал книгу. Он очень исхудал. Взгляд мрачный, хотя глаза лихорадочно блестят.
- Вот, дорогой профессор Трофимов, позвольте представить вам - ваш коллега профессор Молино!- оживленно заговорил по-русски, представляя меня,
07.
Окинув меня безучастным взглядом, Трофимов
пожал плечами и продолжал листать книгу.
Вошла Наталья Николаева. Она возвращалась
с палубы.
- Милая Наташа,- обратился к ней 07.- Это
профессор Молино!
Я несколько раз видел ее в Варне. Сейчас она была в сто, в тысячу раз лучше. Волосы стали еще светлей, в глазах прибавилось голубизны. Оттого что ее округлые плечи были обнажены, а синеву ее глаз омывала сверкающая влага, она казалась более женственной.
Ну вот... Константин Трофимов не обратил на меня ровно никакого внимания. Как профессор из Нанси, я должен был обидеться, сделать вид, что я крайне огорчен, но меня это не задело. Я полагал, что лучшим удовлетворением для меня будет ласковое словечко Наташи, однако она оказалась более щедрой на ласковые слова по отношению к своему "соотечественнику"... 07.
Какая ирония!
Невидимый режиссер разыгрывает с нами комедию в шекспировском духе. И грустно и смешно!
Что касается меня, то мне было только грустно.
Мне и сейчас грустно.
Это длилось около двадцати минут. Должен заметить, что, хотя 07 все время увивался возле Наташи, он ухитрялся непрестанно следить за мной. Ловок, что и говорить.
3 августа. По моим расчетам, утром мы должны пересечь экватор. Облачно. Пространство между облаками и океаном густо насыщено теплыми испарениями, видимость вокруг не больше чем в полмили, горизонт, кажется, совсем рядом, на расстоянии брошенного камня. Волны плещутся мирно, шаловливо, океан необыкновенно ласков, северо-восточный ветер утих, он едва ощутим.
Синее одиночество, жарко и душно.
Я целый час ходил взад и вперед по Железной улице от кормы до носа и обратно. Без конца смотрел на океан, на волны, и особенно на наших верных спутников - дельфинов. Но вдруг в одном из иллюминаторов средней палубы как будто мелькнуло лицо Наташи. А может, мне это только показалось, ведь я совсем случайно взглянул вверх, на вторую палубу. В течение всего времени, пока я расхаживал взад и вперед по Железной улице, мое внимание привлекал только океан и дельфины! Кто знает - может, она уже давно наблюдает за мной и подумала: "Чудной он какой-то, этот профессор,- делать ему нечего, что он без конца глазеет на дельфинов да разговаривает сам с собой.." Хорошо, что я посмотрел вверх.
В тот же день после обеда
Очередная партия в бридж со Смитом и прочими.
Смит и прочие кажутся какими-то необыкновенно задумчивыми. Я смотрю в карты, а сам думаю: что-то сейчас делает настоящий Шеленберг, дьявол его возьми! Вот у меня в руках бубновый туз, но красненький ромбик посередине почему-то напоминает мне иллюминатор, в который смотрят голубые глаза Наташи.
Вдруг - звонок! Тревога.
Бросив на стол карты, Смит и прочие живо убегают.
Тот же день. Сумерки. На первой палубе, под часами, мне повстречался Смит. Кондор мрачный, злой, как будто у него выщипнули очень важное для него перо. С напускной веселостью спрашиваю, что случилось, скажите, если это не тайна. Он ответил, что тайны тут нет, все об этом знают, так как Франсуа с боцманом ходят по каютам и тщательно их осматривают. Не исключено, что они и ко мне придут. "О господи! - недоумеваю я.- Вероятно, произошла какая-то кража!"
Смит снисходительно усмехается.
- Какая там кража - тайный радиопередатчик.
Кто-то на корабле хранит передатчик и кому-то сообщает координаты. С тех пор как мы покинули
Танжер, это случается уже во второй раз.- Он
хмурится, топорща перья.- Шпион!
У меня на душе неспокойно, голова идет кругом. В этот момент вспыхивает молния. Гребни волн на мгновение краснеют. Грохочет гром.
Я тянусь к уху Смита:
- Все это из-за меня!-говорю я ему.- Это те,
поляки, это их работа, дьявол их возьми!
Полил дождь, и льет, льет, льет...
Тот же день. Вечер. Господин Франсуа и боцман не стали заходить в мою каюту, прошли мимо. Догонять их я не собираюсь!
Дождь перестал. Но качка не прекращается. Ужасная качка...