Страница 39 из 89
Тарле с издевкой писал: «Впоследствии в Германии с раздражением спрашивали Бетман-Гельвега и других ответственных лиц: как им вообще пришло в голову так странно решать вопрос? Почему им показалось, что придется иметь дело не со всей Антантой?… На этот вопрос не было дано сколько-нибудь основательного ответа. И в самом деле, если дать ответ на этот вопрос было очень трудно даже в 1919 году, то понятно, что в 1913–1914 годах ошибался в этом отношении не только Бетман-Гельвег, но и лица, располагавшие более сильными интеллектуальными средствами, чем этот исполнительный и по-своему добросовестный бюрократ».
Иронизировал Евгений Викторович насчет германского канцлера и его коллег все же зря. В категориях национальной политики государства ответ действительно не отыскивался, а кайзер и его сотрудники были, с одной стороны, исключительно национальными деятелями, а с другой, — общественные науки не изучали. И поэтому не смогли вовремя (да и поз же) увидеть, что ситуацию определяет уже наднациональная политика наднациональных деятелей золотого клана. Мысля в категориях такой «политики», подлинным хозяевам Англии было вполне выгодно и разумно вести свою страну по невыгодному для нее как национального государства пути, пути прямой европейской войны с Германией.
Политика правящей элиты Англии была предательской по отношению к Англии Елизаветы и Нельсона, йоменов Робин Гуда и лондонских докеров, Чосера и Диккенса… Так могло ли националистическое, повторяю, руководство Германии вовремя осмыслить логику такого тотального национального предательства и предвидеть его масштабы?
Последняя неделя июля стала решающим, но логическим завершением тридцатилетних трудов гольштейнов, витте, греев, ротшильдов, пуанкаре, шнейдеров, круппов, армстронгов, барухов, дюпонов, сазоновых, гучковых, черчиллей и рузвельтов.
Уже знакомый нам Брейлсфорд писал перед войной: «Международные отношения фирм, торгующих вооружением, представляют соблазнительную тему для сатиры. Капитал лишен патриотизма. Германская фирма оказывается под руководством французских директоров. В Нобелевский трест и компанию Гарвей входили все ведущие фирмы по производству вооружений: английские, французские, германские и американские. Французская фирма Шнейдер и германская фирма Крупп (две крупнейшие пушечные фирмы мира. — С.К.) объединились в синдикат для разработки железных рудников в Алжире. Число лиц, наживающихся на вооружении и войне, относительно невелико по сравнению со всем населением цивилизованного мира. Но их индивидуальное значение круп нее, они работают в союзе с „обществом“ (Брейлсфорд имел в виду, естественно, „светское, высшее общество“. — С.К.), которое рассматривает империю как поле для карьеры своих сыновей (то есть, розбери и греев. — С.К.), и с финансовыми кругами (то есть Ротшильдами и др. — С.К.), которые считают ее сферой для инвестиций».
К общей картине единения Золотого Интернационала могу добавить конкретную деталь. Президент сверхаристократического Парижского скакового общества Иоахим Мюрат (прямой потомок наполеоновского маршала) по примеру многих дворянских родов породнился с еврейским капиталом, женившись на богатейшей приемной дочери эльзасского банкира Эттингера.
Теперь наступал их час. Но еще не наступил, потому что Россия была вне игры, и 23 июля ультиматум от Австро-Венгрии получила пока одна Сербия с временем на размышление — двое суток. Империя Габсбургов была самой слабой из великих держав, но прихлопнуть Сербию ей большого труда не составило бы. Мешало то, что министр иностранных дел России С. Сазонов заявлял: Россия не может позволить Австрии «говорить с Сербией угрожающим языком или применить к ней военные меры». Сербия действительно сразу же после получения ультиматума обратилась за помощью к России.
«Логика» была обоюдно странной. Вспомним, читатель, как академик Хвостов уверял через полвека, что в 1914 году войны хотела лишь Германия (читай — с Австро-Венгрией), а России нужно было подождать еще несколько лет, потому что она была не готова. Так зачем же тогда, спрашивается, сазоно-вы-романовылезли на рожон?
Зачем Николай II в феврале 1914 года безответственно за являл сербскому премьеру Пашичу: «Для Сербии мы все сделаем»? Зачем? Ведь его уже не раз предупреждали о безрассудности таких настроений — тот же лидер правых Дурново!
Даже если бы Австрия оккупировала Сербию, что бы произошло? Она заработала бы себе еще одну «национальную» головную боль, а их у Вены хватало и без сербов. Тем временем Россия усилилась бы, Австрия — ослабла, и вот тогда… Тогда можно было бы и двинуться в очередной освободительный поход на земли южных славян. Увы, в Петербурге летом 1914 года никто не мыслил здраво.
Сербия повела себя ещё более безответственно. Принято считать, что австрийский ультиматум состоял из таких пунктов, которые при их выполнении уничтожали Сербию как суверенное государство. Сэр Эдуард Грей иезуитски-«просто душно» «сомневался», может ли Россия посоветовать сербам согласиться с ультиматумом, и провокационно прибавлял: «Государство, которое нечто подобное примет, собственно, перестает быть самостоятельным государством».
Однако самостоятельно, суверенно лишь то государство, которое может защитить себя военной силой. А если не может — должно вести себя соответственно.
Впрочем, Грей лгал и по сути. Ультиматум местами был действительно жестким: сербы, например, должны были уволить из армии офицеров по спискам, представленным Веной. Но Сербии он все же не уничтожал и катастрофических угроз там не было. Наверное, поэтому полное содержание ультиматума далеко не всегда приводится даже в толстых исторических трудах.
Ведь знакомство с основным документом, из-за которого началась (как утверждают хором все и на Западе, и на Востоке) МИРОВАЯ ВОЙНА, рождает вопрос: «А имели ли сербы хоть малейшее моральное право отвергать такой ультиматум в то время?». Так или иначе, за 10 минут до истечения срока ультиматума, 25 июля в 17 часов 50 минут, сербский премьер Пашич вручил барону Гизлю ответ. Сербия принимала все пункты, кроме единственного.
Вчитайтесь, а затем вдумайтесь в отвергнутый пункт. После того как сербы приняли условия, если и не ликвидирующие не зависимость страны, то все же серьезно ее ущемляющие, они не согласились с тем, чтобы австрийская полиция участвовала на территории Сербии в расследовании по делу лиц, замешанных в сараевских событиях. При этом сербы сослались на то, что это-де противоречило бы сербской конституции.
Итак, сербы отвергли единственное требование австрийцев, которое было как раз наиболее естественным и законным, а одновременно и самым необременительным.
Если вспомнить, что свою судьбу Сербия была намерена защищать русским оружием, находящимся в русских же руках, то это был, во-первых, фактически ответ из России, дававший «добро» войне. Во-вторых же, по отношению к России со стороны Сербии такое решение было преступнейшей и непрощаемой подлостью! Ведь получалось, что будущая кровь русских мужиков обагрит сербское руководство еще в большей мере, чем российское…
Австрийцы тут же начали мобилизацию против Сербии, но на ее границе с Россией все было спокойно.
Ничего странного. Ни в Берлине, ни в Вене отнюдь не бы ли склонны расценивать происходящее как начало большой войны. Узнав о сербском ответе, Вильгельм писал статс-секретарю фон Ягову: «Уже нет оснований к войне»… Впрочем, одновременно он считал, что Австрии стоит оккупировать Бел град и часть Сербии в качестве «гарантии».
28 июля Австрия объявила Сербии войну, а в ночь на 29 на чала артиллерийский обстрел Белграда. В России Генштаб тут же стал торопить с мобилизацией. Царь склонялся к объявлению то полной, то частичной мобилизации, а Вильгельм телеграммами убеждал его не пороть горячку. Ее действительно можно было и не пороть, потому что Германия ни за что не нанесла бы первый удар по России. Ее целью в случае войны был Париж.