Риск.Молодинская битва.

Узнав об унынии в стане, Иван Васильевич велел со­брать от всех полков посланцев, и не только воевод, но и рядовых ратников. Поклонившись поясно воеводам и ме-чебитцам, заговорил страстно:

— О! Господь наш Христос! Велико твое терпение! Как сел змей лютый Улу-Магмет на змеином месте, так и за­стонала земля православная, запылали города русские, опустошались села! И ты, Господи, видишь, что мы, кто ведет свой род от кроткого праотца нашего Иакова, сми­ряемся, как Иаков перед Исавом, перед суровыми и без­жалостными потомками гордого Измаила156 . О каменные сердца их! О ненасытные их утробы! Безгрешных младен­цев, агнецам подобных, когда те протягивают к ним руки свои, будто к отцам родным, кровопийцы те окаянные душат их своими басурманскими ручищами либо, взяв за ноги, разбивают головы младенцев о стены и, пронзив копьями, поднимают в воздух! О солнце! Как не померк­ло ты и не перестало сиять?! Как луна не захлебнулась в крови христианской и звезды, как листья с деревьев, не попадали на землю?! О земля! Как можешь выносить ты все это зло, не развернув недр своих и не поглотив извер­гов в ад кромешный?! Кто в состоянии думать о животе своем, зная, что басурманы-измаильтяне разлучают от­цов и матерей с детьми их, мужей отрывают от жен сво­их, на ложе возлежащих, невест, горлиц, еще не познав­ших супругов своих, похищают словно звери, пришед­шие из пустыни! А процветающие в благоденствии, бо­гатством кипящие, подобно древнему Аврааму, подаю­щие нищим и странникам, полоняников выкупающие на волю из рабства басурманского, в мгновение ока стано­вятся нагими и босыми, лишаясь собранного великим ра­дением имущества, разграбленного руками поганых!

Юный царь российский великий князь Иван Василье­вич говорил пылко о тех варварских походах, какие почти каждый год совершали казанцы на земли православной России, о том, что неединожды великие князья, особенно отец и дед его, пытались установить мирные соседские от­ношения с казанцами, смиряя время от времени крово­жадность их; те клялись больше не проливать крови хрис­тианской, но всякий раз коварно нарушали свои обяза­тельства — вновь лилась кровь. Снова пылали города и се­ла, вновь стонала земля от злодейства неописуемого.

Не бывало в России еще ни князей, ни царей, кто вот так вдохновенно держал бы речь перед боярами, воевода­ми и ратниками, чтобы поднять их дух, чтобы до глуби­ны сердец осознали бы они, ради какой цели великой вы­нимают мечи из ножен и отдают жизни свои в руки Гос­пода. Рать слушала своего царя с нескрываемым востор­гом, а седовласые воеводы не стеснялись слез умиления.

Царь заканчивал свою речь:

— Мы не делали худо ни хану крымскому, ни султану турецкому, но они алчны, они жаждут превратить всех христиан в своих рабов. Руки коротки! Стеной встанем мы за Отечество! С нами Господь!

Рать ликовала. Рать клялась не пожалеть живота свое­го ради святого дела, а царь Иван Васильевич звал уже в свои палаты на малый совет князя Михаила Воротынско­го, первого воеводу Большого полка, князя Владимира Воротынского и боярина Ивана Шереметева — воевод царева полка. Обстановка изменилась, и нужно было спешно ме­нять уже начавший воплощаться в жизнь план похода.

Государь предложил повернуть полки на крымцев, а уж после того, побив ворогов, двинуться на Казань. Вое­воды не возражали, но князь Михаил Воротынский внес свою поправку:

— Прикажи, государь, Ертоулу к Казани идти, гати стлать да мосты ладить. И мне повели — к Алатырю, а следом в Свияжск спешить, если что там не ладится, ус­пею поправить.

— Верно мыслишь.

— Из своей дружины оставлю гонца и стремянного Фрола, чтобы знать мне обо всем.

— И это — ладно будет.

Оставляя лишь меты и ертоульских людишек на тех местах, где нужно было ладить путь для царева и Боль­шого полков, князь Михаил Воротынский двигался к Алатырю быстро, делая только небольшие привалы. Вот когда особенно понадобилась та закалка, какую получил он от Двужила. Малая дружина, тоже привыкшая не сле­зать с седел по много суток (к этому приучила порубеж­ная служба), не роптала и без больших помех в скорое время достигла намеченной цели.

Наполнилось гордостью княжеское сердце от приго­жести и основательности в устройстве города. Тараса вы­сокая, с бойницами по верху для лучников и пищальщи-ков, вежей несколько, и все они четырехъярусные с шат­ровыми верхами, да еще и с маковками на них; столь же добротная стена и вокруг склада оружейного, только по­ниже, да и вежи двухъярусные, но тоже шатровые и с ма­ковками. С любовью сработано, не временщиками. Да и дома светлые, кое у кого даже с резными наличниками. И все это — за год.

Еще больше возликовал сердцем князь Михаил, когда увидел чудо из чудес — пищали на колесах. На кованых, крепких, с дубовыми спицами и вкладышами. Крепи­лись пищали к оси вертлюгом157 , что давало возможность поворачиваться стволу вправо и влево и даже вниз и вверх. Ему пояснили без бахвальства:

— Посуху, чтоб лишние повозки не гонять. Шестерка цугом и — айда пошел.

Либо не совсем понимали алатырские пушкари, что целый переворот совершили они, поставив орудия на ко­леса и приладив к осям вертлюги, либо скромничали без меры. Князь же, сразу оценив новшество, велел позвать мастера, внедрившего новинку в пушкарское дело. По­клонился ему поясно и пообещал:

— Самому царю Ивану Васильевичу тебя представлю. Наградит он тебя по твоим заслугам. От меня тоже при­ми. — Воротынский подал мастеру пять золотых рублей и спросил: — За кого Бога благодарить?

— Петров я. Степашка. Только, князь-боярин, не од­ним умом сработано. Давно уже мы с Андреем Чеховым, Юшкой Бочкаревым, Семеном Дубининым и иными мас­терами это обмозговывали. И сработали бы, да иноземных мастеров, коих в Пушкарском дворе полдюжины, опаса­лись. Так и зыркают всюду. А что углядят, себе на ус на­матывают. И чтоб дело не шло, еще и на смех поднимут, дьякам мозги закрутят. А здесь их нет, вот я и попробовал. Вроде бы получилось. От иноземных мастеров утаить бы как-то… Они тут же переймут. А нам руки повяжут.

— Сообщу царю и об этом. За это тоже низкий поклон вам, мастерам русским.

Побывал князь Воротынский и у мастеров рушницко-го дела, в кузницах, где ладили самострелы и ковали бол­ты, у кольчужников, у зелейников158 , отгороженных от всего склада оружейного высоким глухим забором, — все ему понравилось, ни одного не сделал замечания и, пере­дохнув сутки, поспешил в Свияжск. Тем более что пер­вый гонец из Коломны привез успокаивающую весть: крымцы уклонились от сечи, начали отходить, воеводы русские вдогон пошли и бьют их нещадно.

Воротынскому хотелось, посмотрев, все ли ладно в Свияжске, прискакать обратно в Алатырь и здесь встре­тить царя. Нужно это, как он считал, для того, чтобы осталось больше времени еще и еще раз обсудить с Иваном Васильевичем все детали предстоящей осады. Не забы­вал он и об обещании лично представить царю мастера-литейщика Степана Петрова.

Словно по родной земле ехал князь Воротынский в Сви-яжск. Дорога устроена хорошо, с мостами и настилами, черемиса радушна, ни одной засады. Да и головы стрелец­ких слобод не предлагали дополнительную охрану, при­выкнув уже к мирному настроению поселян. Выходило, оправдался его план, добрую службу служит. А в Свияж-ске к тому же узнал, что не только стрельцы и казаки в том повинны, но и чудесные знамения. Об этом с благоговени­ем поведал кнрзю настоятель соборной церкви Рождества Пречистой Богоматери, а затем и настоятель храма препо­добного Сергия-чудотворца, что был возведен в одном из монастырей, выросших здесь так же быстро, как и сам го­род. Оказывается, еще задолго до основания Свияжска слышали некоторые жители окрестных поселений коло­кольный звон и дивились тому чуду, а многие еще и виде­ли старца-монаха, который с образом и крестом появлял­ся то на горе, то у Щучьего озера, то на берегу Свияги, а то и на стенах Казани; его отваживались поймать лучшие джигиты, но он не давался им в руки, а стрелы не поража­ли его. Да и немудрено, ибо являлся сюда сам чудотворец Сергий, как знамение торжества христианства на сей зем­ле, и подтверждением тому служит то, что икона препо­добного Сергия исцеляет нынче хромых и бездвижных, сухоруких и глухих, изгоняет бесов, но чудеса творит только по отношению тех, кто принял христианство.