Риск.Молодинская битва.

Несколько пушек поставлю по бокам и в центре. Сот­ни две стрельцов с рушницами добавлю! Сам их постав­лю! Настоятель походной тафтяной церкви молебен от­служит…

В первый августовский день заря от зари уже переме­жается темнотой, вот и пришлось зажечь свечи, чтобы еще и еще раз вглядеться в подробнейший чертеж местности, подготовленный Логиновым, вспомнить все виденное в прежней поездке сюда, к месту главного сражения. Тогда еще он назвал Рожаю переплюйкой, но тогда он не с такой остротой воспринимал ее неширокость и маловодность.

А Никифор Двужил, с кем он решил посоветоваться, словно подслушал мысли главного воеводы, его терза­ния:

— Не очень великая помеха, но берега топкие, тальни­ковые, строй смешают. Вот бы туда полк выставить.

— Полками швыряться не могу, а стрельцов там по­ставлю. Завтра же с рассветом сам выставлю их. Как мыслишь, учитель мой?

— Не завтра, а уже сегодня. Гляди, рассветает. Толь­ко, думаю, не рано ли? Лазутчиков бы дождаться с изве­стием, что Девлетка повернул на нас. А впрочем, рано — это не поздно. Ертоул шалашей понаставит для отдыха на случай задержки крымцев. Возьми и меня с собой,

вдвоем сподручней место определять.

— Хорошо. Пойди теперь сосни малое время. Князь Воротынский тоже, потушив свечи, прилег на перину лебяжьего пуха, которая ласково приняла устав­шее тело. Дрема склонилась было над отягощенной дума­ми головой воеводы, но тут в дверь опочивальни постуча­ли, вошел Косьма Двужил, не ожидая позволения.

— Извини, князь, но дело такое: сразу несколько гон­цов от станиц лазутных. Гирей костры велел тушить и поднял рать. Ночью, аки тать.

— Куда? На Москву?!

— Нет. На нас. Вскорости языка доставят казаки. И еще, князь, переметчик пожаловал. Ни с кем говорить нежелает, к тебе просится.

— Давай кафтан и проси.

Перебежчик сразу же заявил, что говорить будет толь­ко наедине с князем, и Михаил Воротынский понял: от Челимбека, верного друга. Действительно, это он послал надежного слугу в самый ответственный момент.

— Нойон велел передать: хан Девлет-Гирей намерен побить тебя, князь, только тогда идти на Москву. Первы­ми пойдут ногайцы. Четыре тумена. Хан повелел им неоставлять в живых ни одного человека, кроме тебя и тво­их бояр. Тебя и твоих бояр он казнит сам. На глазах у все­го своего войска. Он его тоже поведет. Вслед за ногайца­ми. Все. Мне пора возвращаться.

— Передай нойону мой низкий поклон. А тебе это, — и князь подал ему кошель, полный серебряными ефимками.

Радость переполняла душу главного воеводы. Удалось дозлить Девлет-Гирея! Удалось! Молодцы Хованский и Одоевский. Ладно, должно быть, сработали.

Действительно, князья уговорились не вразнобой дей­ствовать, а налетать ночью татями с двух сторон в одно и то же время. Наведя панику, моментально укрыться в лесу, но не почивать на лаврах до утра, а тут же, переме­стившись к новому стану крымской рати, вновь ударить с двух сторон. Только крымцы успокоются, как такой же налет в третьем месте.

Мечебитцы действовали дерзко, особенно те, которые уже несколько дней в безделии укрывались в лесу с кня­зем Шереметевым. Истосковались по доброму делу, да и отчистить свою совесть за позорное бегство с переправы им очень желалось. Кроме того, за прошедшие дни они основательно изучили расположение станов крымских сотен, поэтому не только сами ловко подбирались к ним, но и проводили по известным им тропам опричников.

Наметили воеводы пять налетов за одну ночь, и все прошли с великой удачей. Почти без потерь. К рассвету ратники углубились подальше в лес, готовые, если крымцы начнут его прочесывать, встречать из густых ер­ников и лещины калеными болтами, а дождавшись ночи, вновь нагонять страх на захватчиков.

Только не пришлось им больше подбираться татями к станам крымчан: с рассветом зашевелилось крымское войско — началась переправа на правый берег. Стало быть, только Федору Шереметеву оставаться одному в ожидании своего часа, князьям же Хованскому и Одоев­скому уводить ратников в тайные зажитья левее и правее гуляй-города. Но князь Федор Шереметев предложил по­баловать, как он выразился, еще одну ночь.

— Ударим общими силами по пушкарям. Если Девлетка возьмет их с собой, не устоять гуляю. Не выдержит ядер.

— Остаемся, — согласился князь Хованский.

— Остаемся, — подтвердил князь Одоевский, хотя он не мог сказать иное, ибо был подчинен Федору Шереме­теву.

Весь день наблюдали, не начал ли Девлетка переправ­лять стенобитные орудия. Нет, пока не трогал. Возмож­но, намеревался взять гуляй-город лишь конной лавой. Одно не ладно — усилена охрана огневого наряда. Осно­вательно усилена. Но это — одолимо, ибо сил под рукой у русских воевод не так уж и мало. Необходимо только вне­сти изменение в задуманное: пушки оставить в покое, ибо слишком рискованно терять время на их порчу (мож­но оказаться в клещах), уничтожать лишь пушкарей-ту­рок. Крымцы-то, как известно, стрелять ни из пушек, ни даже из рушниц не умеют, не обучены.

Лазутчики увидели слабое место в охране огненного наряда — со стороны берега. В полосе прибрежных зарос­лей — никого, а шатры пушкарей стоят очень близко к зарослям. Сами пушки — поодаль, на поляне, которую по опушке плотно окольцевали крымцы. Чуть в сторонке от пушек под шатровым пологом еще и накрытые войло­ком стоят плотно друг к другу десятка два повозок. Явно с порохом и ядрами.

У князя Андрея Хованского предложение:

— Костров стража огневого наряда не разводит, это — факт. Искра на порох и — конец. Спустится вниз по реке дюжина ловкачей, подползет к бричкам и подпалит зе­лье. Как полыхнет, мы на турские шатры навалимся. Что успеем, то успеем. Отступать к реке и по ней вниз.

Чуток спуститься и — в лес.

— Тогда без кольчуг и шеломов.

— Знамо дело.

— Выход на берег защитить, выделив с тысчонку.

— Без рушниц. С мечами, акинаками и шестоперами. И самострелами. В упор если, за милую душу в любой те­мени.

— Без потерь с нашей стороны не обойтись.

— Что Бог даст.

Бог не очень расщедрился на милость. Как и Аллах агарянам. К полуночи русские ратники приблизились к охранникам огненного наряда и пороха с ядрами, натя­нули пружины самострелов, в это же время дюжина лов­качей, о которых вели речь князья, выскользнула на бе­рег как раз напротив шатров, проползли меж ними ужа­ми, а миновав их, поспешней заработали локтями. Трава хотя и примята, но все равно скрадывает звуки и даже укрывает от беглого взгляда.

Вот наконец и повозки. Теперь ловко, укрывшись меж ними, запалить трут, а чтоб не слышны были удары кресала о кремень, можно войлоком укрыться.

А в это время на берег выползли все остальные, кому шатры громить. Ожидает сотня самых могучих и ловких мечебитцев своего мига, затаившись в прибрежном лоз­няке, готовы они ринуться в бой безудержно, как только полыхнет пламя под навесом.

Ой как долго тянется время в глухой тишине, наруша­емой лишь комариным писком. Назойливым до отвраще­ния. Не станешь, однако, отмахиваться. Лежи и не дыши, пусть пищат хором, пусть впиваются в шею, в лицо — тер­пи атаки кровопийцев безропотно.

Вот в конце концов полыхнуло. Из дюжины только двоим удалось добежать до шатров турецких. Кого вих­рем огневым сбило, опалив до смерти, кого меткие татар­ские стрелы достали. Запоздало зашелестел калеными болтами лес, позволив татарам осыпать своими стрелами смельчаков, которые оказались в свете зарева как на ла­дони. Не повернули крымцы и в лес, когда начал их ра­зить железный вихрь, а кинулись к шатрам, где сотня уже начала сечь пушкарей.

Бегущих на помощь пушкарям догоняли каленые бол­ты, но татар было очень много, всех не перестреляешь.

Самое бы время сотне мечебитцев к реке и — в воду, но еще много оставалось пушкарей, и сотник приказывает:

— Не отступать! Секи пушкарей!

Успели русичи в шатрах упокоить почти все басур­манские души, но сами оказались отрезанными от реки. Началась рукопашка. И как ни ловки были мечебитцы, без щитов, кольчуг и шеломов долго не попротивоборст-вуешь. Вся сотня полегла. А воеводы скрепя сердце не от­дали приказа идти на выручку гибнущим, рассудили здраво: ввяжись в сечу, все оказались бы в таком положе­нии, как сотня. Приказ же главного воеводы строже строгого: беречь ратников для главного боя. А потерю полков ничем не восполнить. Это — не сотня. Рать рус­ская и без того немногочисленна.