Риск.Молодинская битва.

Князь же Воротынский, как только был отбит пер­вый штурм, велел ертоульцам, призвав им на помощь ратников-добровольцев, рыть глубокий ров перед стена­ми гуляй-города. Он был вполне уверен, что уже на сле­дующий день нападение повторится, но еще большими силами.

Не меньше трех-четырех туменов пошлет Девлетка…

Не приостановил князь земляных работ даже после того, как лазутчики из порубежных казаков стали при­сылать гонцов с вестью, что крымцы переправляются че­рез Пахру, но дальше не идут, а изготавливаются к встречному бою.

Подтвердили переход крымцев к обороне и доставлен­ные порубежниками языки.

Князь Воротынский позвал своих бояр.

— Девлетка хочет, чтобы я по нему ударил. Стоит ли? — спросил он и стал терпеливо ждать ответа.

Не вдруг решишься высказаться по такому трудному вопросу. Князь, понимая это, не торопил. Пусть поду­мают.

— Нет! — наконец твердо сказал Никифор Двужил.

— Нет! — повторил Косьма.

— Нет! — поддержал Двужила Селезень.

— Спасибо. Сомнение меня было взяло, теперь вижу — зря. Дивей-мурза схитрить хочет, только не выйдет у не­го его хитрость.

— Не гопай, князь, не перепрыгнувши. Дивея-мурзу еще заставить нужно, чтоб повернул он на нас. Еще один полк послал бы ты, князь, травиться249 с нехристями. Без решительного, понятно, боя. По первоначалу ты так и сказывал: травить Правой и Левой рукой да опричника­ми, теперь же всего одним хочешь отделаться.

— Тогда не так ясно все было. Но подумаю.

Два полка отпустить от себя — заметно сил поубавит­ся, но и надеяться на авось, собрав под руку всю рать, то­же рискованно. А ну Девлетка плюнет на все и повелит туменам своим нестись к Москве. Пока подоспеешь, он все порушит, что за год успели люди отстроить. Может, конечно, ополовиненный Сторожевой полк, в монасты­рях упрятанный, задержать крымцев на день-другой, но может и не смочь, тогда — конец Москве. А главному во­еводе такое не простится ни царем, ни людом русским. К тому же пятно на славный род их ратный. Позорное пят­но. Несмываемое!

Велел звать первого воеводу Передового полка и вто­рого воеводу полка Правой руки.

Первым прибыл князь Одоевский. Настороженный. Опасавшийся, что вновь полку будет поручено неблаго­дарное для ратной славы дело, и князь Михаил Воротын­ский, уловивший его состояние, поспешил успокоить, став объяснять суть предстоящего, не ожидая прибытия Андрея Хованского. Начал с вопроса:

— Гнетет позор бегства? И стыд глаза к долу клонит?

— Всем же не объяснишь, что приказ такой ты от­дал…

— Объяснишь. Только повремените с князем Шереме­тевым еще малое время. Пока же — славное предприятие тебя ждет. Вместе с опричным князем Хованским татар станешь задорить, аки псов цепных, чтоб не решились те идти на Москву, имея за спиной своей рать русскую. До тех пор будете зуботычить, пока не сорвутся они с цепи и не навалятся на гуляй всей силой.

Заметно ободрился Одоевский, и когда вошел Хован­ский, встретил его не потупленным взором, а светло-ра­достным.

Долго князь Воротынский вел разговор с приглашен­ными воеводами, определяя, как ловчее их полкам вес­ти себя. Остановились в итоге на том, чтобы каждый полк разделить на три части и клевать крымцев со всех сторон. По мнению воевод, такие действия поддержат крымцев во мнении, что лес напичкан русскими ратни­ками.

— Не забывайте помогать порубежникам лазутить, — напутствовал на прощанье воевод князь Воротынский. — Я пошлю десятка два станиц, чтоб каждое шевеление та­тарское мне известно становилось тут же, а наше бы — не доходило до Девлетки.

— Как не помочь? Пособим. Особенно, если в переплет какой станица попадет.

— Ну, тогда с Богом.

Перекрестились на иконы, висевшие в красном углу просторной горницы, и, надев шеломы, решительно шаг­нули за порог.

Михаил же Воротынский, державшийся с воеводами уверенно, подпер кулаком щеку, чтоб не сникла вовсе го­лова, отягощенная беспокойными мыслями. Оставшись в одиночестве, один на один с собой, он мог позволить се­бе расслабиться, дать волю сомнениям, не сдерживать смятение душевное, ибо прекрасно понимал, какую ве­ликую ответственность взвалил на свои плечи.

Много времени, однако, чтоб унынию потворствовать, у князя просто не было, и вновь усилием воли он заста­вил себя думать и рассуждать, мысленно он как бы ока­зался сразу в двух вражеских шатрах: Дивей-мурзы и ха­на Девлет-Гирея.

Если в ханском шатре все князю виделось ясно (Девлет-Гирей в гневе повелевает навалиться на русских всеми си­лами и изрубить их всех до единого), то в шатре Дивей-мурзы следующие шаги крымцев представлялись не с та­кой ясной простотой. Сразу же возникали сомнения (ка­кие должны быть у лашкаркаши), откуда у русских могло взяться такое большое войско, чтобы заполнить все окре­стные леса? По городам российским мор прошел великий, и не просто заменить сгоревшую в Москве Окскую рать, а тем более выставить новые полки. Царь Иван ни из Новго­рода, ни из Пскова, ни из иных крепостей на границе с Польшей и Литвой не тронул ни одного полка, ни одной пушки. К тому же, будь под рукой у царя великая рать, он сам бы ее повел, а он зайца трусливей бежал из своей сто­лицы. Стало быть, не верит, что можно оборонить трон­ный свой город. Но можно ли двигаться к Москве, оставив без внимания хотя и не такую великую, но не бездейству­ющую рать? Посады взять удастся без всякого сомнения, а вот с Кремлем, главной целью похода, посложней будет: пойдешь в наступление, тут тебе в спину — удар…

Князь Михаил Воротынский даже воспроизвел мыс­ленно тот разговор, который наверняка произойдет в ша­тре Девлет-Гирея. Дивей-мурза убедит хана повременить еще день-другой, вдруг полки русские решатся на глав­ную битву, а если не решатся, то послать на них три-че­тыре тумена, остальные же силы вести на Москву.

«Иного не свершится! — уверенно думал Воротын­ский. — Не может Дивей-мурза поступить иначе. Не мо­жет! Нужно готовить знатную встречу туменам. Чтоб от­бить охоту даже мыслить о Москве».

И в самом деле, закончится бой с нехристями удачно, если станет Девлет-Гирей и дальше плясать под его, Во­ротынского, дудку, не смажут пятки крымцы от гуляй-города, а вцепятся в него зубами, обложат со всех сторон, если же одержат верх крымцы, пойдут тогда тумены к столице России и ничем им уже не помешаешь. Такого допустить нельзя!

Главное — встретить татар до того, как они прибли­зятся к гуляй-городу на полет стрелы и станут, кружа множеством каруселей, разить тучами стрел защитников крепости, особенно стараясь попасть в пушкарей и стрельцов. Меткие стрелки, очень меткие, этого у них не отнять: на полном скаку попадают в ту часть шеи, кото­рая не защищена бармицей, или в глаз.

Поставить стрельцов-самострелыциков, как казак-во­евода Боброк в Куликовской сече сделал? Ловко вышло тогда: кованый болт самострельный разит втрое дальше обычной стрелы, играючи прошивая кожаные татарские панцири.

Проверенный тактический прием. Он в свое время пе­ревернул все с головы на ноги. Отборное рыцарское войско Франции — «Золотые шпоры», посланное усмирить восставших ремесленников Куртра25 во Фландрии, впер­вые в истории Европы потерпело полное поражение. Прежде такие походы рыцарей оканчивались поголов­ной резней черни, а тут она, чернь, вооруженная арбале­тами и построенная фалангами, встретила рыцарей кова­ными стрелами. Жалкие крохи остались от грозного ко­ролевского войска.

Лиха беда — начало. Талантливые полководцы сразу смекнули, что будущее — за массированным огнем арба­летов. Битва под Кресси251 это подтвердила полностью: английские горожане-ремесленники и земледельцы раз­громили в пух и прах цвет французского рыцарства.

Но англичане выставили десять тысяч стрелков про­тив тринадцати тысяч рыцарей, а что у меня? Три тыся­чи. Против тридцати или сорока. У Боброка тоже побо­лее стрельцов было… А мне что, на гибель их ставить?..

Иного, однако, пути, чтобы сбить порыв крымцев, князь Михаил Воротынский не находил.