Страница 4 из 12
Он использовал все формы борьбы: от парламентской (выступление на библиотечном совете, где Николай Николаевич так пламенно призывал и так яростно защищался, что испугал почтенных пенсионеров, вообразивших Бог весть какую крамолу, и, обругав их всех, навеки испортил свои с ними отношения) до подпольной (распространение среди читателей опросника под общим заголовком „Какой бы вы хотели видеть нашу библиотеку?“, что было расценено Калерией Ивановной как „верх падения и моральная низость“), от выступления в печати (газета в уклончивом ответе фактически отказалась публиковать письмо Николая Николаевича и завязывать на его основе дискуссию) до введения открытого доступа явочным порядком.
Всё это привело к тому, что однажды Калерия Ивановна публично назвала его интриганом и, расплакавшись, выразила сожаление, что взяла его на службу.
После этого оставалось только уйти, но другой работы у Николая Николаевича на примете не было, да и преступно было бы уходить, оставив идею свою настолько скомпрометированной.
Любопытной была позиция сослуживцев: абонемент можно не брать в расчет, там работали чуждые всякой новации люди, убежденные конформисты, у которых хоть кол на голове теши, никаких новых идей, одно только: „Фантастики не желаете?“ Но и в читальном зале Николай Николаевич не нашел себе единомышленников, готовых принять участие в борьбе. Всего их там работало трое. Инесса Клементьевна была слишком толста и ленива, чтобы предпринимать, а Анечка слишком робка.
И Николай Николаевич на время затих. Конечно, это был только тактический прием: надо было убедить Калерию, что он устал, сдался, опустил руки.
Николай Николаевич прекрасно понимал, что за каждым его шагом следят, каждую его оплошность берут на заметку, а оплошности он не мог не совершать, потому что был добр и доверчив. При нем в зал спокойно проносились портфели (мысль, что доверие будет использовано во вред книге, казалась Николаю Николаевичу дикой), однажды даже была совершена подмена, после которой Калерия Ивановна стала относиться к Николаю Николаевичу много добрее. Теперь он был у нее в руках – и потому не опасен.
Чтобы прощупать настроения, Калерия Ивановна часто стала подсаживаться к Николаю Николаевичу за контрольный стол и заводить общие теоретические беседы. Николай Николаевич понимал, что его провоцируют, но сделать с собой ничего не мог: сердце его рвалось к борьбе. Забыв об осторожности, он входил в азарт и начинал спорить.
Он бил на моральную сторону, которая казалась ему особенно неуязвимой: всё для человека, всё во имя его – раз; инициатива и самостоятельность масс (в свете последних решений) – два.
Калерия же Ивановна крыла цифрой: за месяц существования открытого доступа в его чистом варианте пропало одиннадцать книг, из двадцати пяти вырваны страницы, на двадцати появились „ненужные надписи“.
Николай Николаевич вновь упирал на воспитательный аспект:
– Вера в человека облагораживает его.
Калерия Ивановна возражала:
– Вера без контроля – попустительство низменным инстинктам.
Николай Николаевич обвинял ее в использовании западнических, буржуазных методов ведения дискуссии:
– Мы не против контроля, мы и за контроль тоже.
Калерия Ивановна отвечала:
– Контроль – это увеличение штатов, нам втроем не уследить.
Николай Николаевич предлагал:
– Сломать перегородки, переставить стеллажи, чтобы всё пространство просматривалось из-за контрольного стола. Сквозняк будет – ничего, перетерпим.
Калерия Ивановна возражала:
– Кто даст деньги на этот сквозняк?
Николай Николаевич обвинял:
– Вы рутинерша.
Калерия Ивановна утверждала:
– А вы прожектер.
Николай Николаевич:
– А как же у других?
– Калерия Ивановна:
– Не знаю. Скорее всего так же, как и у нас.
Николай Николаевич:
– Не верю.
Калерия Ивановна:
– Плохо знаете жизнь.
8
И тут (как раз вчера имел место их очередной титанический спор) сама судьба пришла Николаю Николаевичу на помощь: он услышал милые шаги за спиной и милый голос, произнесший:
– Мне что-нибудь Уайльда, если можно…
От этого голоса Николай Николаевич втянул голову в плечи, захлопнул рот ладонью и, нахохлясь, притих. Даже глаза его остановились: это была она, его дивная фея.
По виду старшеклассница, но ходит не в форме. А может быть, и студентка. Красива ли? Да разве ему об этом судить? Темно-синее узкое платье на ней, всегда одно и то же, немного коротковатое, по мнению Николая Николаевича. Никаких украшений, только белый капроновый шарфик на шее. Берет обычно „Юность“, учебник же приносит с собой. Вообще-то это не разрешается, но Николай Николаевич, когда он на контроле, смотрит сквозь пальцы.
Как только фея появляется, взгляд Николая Николаевича стекленеет, щеки покрываются красно-белыми пятнами, руки начинают дрожать.
Калерия Ивановна давно уже это заметила (заведующие вообще очень наблюдательны), но пока что молчит.
Между прочим, у феи есть мальчик. Впрочем, фея никогда не приходила одновременно с ним: стеснялась, и это очень нравилось Николаю Николаевичу. Подсаживаться к нему за один стол она тоже не решалась. Поэтому она всегда приходила первая, занимала маленький угловой столик, который, к сожалению, был плохо виден из-за двери, зажигала настольную лампу, и через пятнадцать минут появлялся он.
В руках у него был обычно блокнот, он ничего не заказывал и, небрежно поздоровавшись с Николаем Николаевич, входил в зал.
Он шел к ее столу, покачивая плечами, узкие бёдра его были обтянуты джинсами, светлые волосы пострижены ежиком. Толстые щеки, красные губы, пуговкой нос – и глаза немного свинячьи, но только чуть-чуть. Любое, даже самое красивое, лицо можно так описать, что оно покажется безобразным.
Николай Николаевич не ревновал: ревность – это предъявление прав, а какие права были у него, мрачного мохнатого сверчка, забившегося в угол на контроле? Для дивной феи он был сверчок на контроле, не больше, это нетрудно понять.
Николаю Николаевичу даже нравилось, что у феи есть мальчик: это бросало на ее банальное, в общем-то, личико тень недоступности, отчужденности – может быть, только в его глазах. „Уайльда, – с нежностью и болью подумал Николай Николаевич, еле сдерживая стук сердца под толстой рабочей курткой. – Птичка моя, сказка моя сероглазая…“ Но не сказал ничего, только ниже нагнулся над контрольным столом (сверчок, старый лохматый сверчок) и пристально посмотрел на Калерию Ивановну: „Вот вам случай,как быть?“ – Что именно Уайльда вы желали бы? – сухо спросила Калерия Ивановна. – Какое произведение вас интересует?
– Не знаю, – закраснелась дивная фея.
– Ну, знаете ли, – возмущенно сказала Калерия Ивановна, – не могу же я притащить сюда всё, что у нас есть из этого автора.
– Да? – переспросила девушка. – Извините…
И Николай Николаевич понял: сейчас – или уже никогда.
– Подождите! – самозабвенно воскликнул он. – Есть выход.
Калерия Ивановна грозно на него посмотрела.
– Посмотрите и выберите сами.
Он протянул фее ключ и засмеялся неожиданным смехом.
Смех прозвучал странно, и обе женщины, старая и молодая, увзглянули на него с удивлением.
А смеялся Николай Николаевич над собой, чудаком. Видите ли, он хотел еще добавить: „А если вам понадобится доброжелательный консультант…“ – но это было слишком, так много сразу.
Нельзя зарываться, нельзя искушать судьбу.
– Вот, – показал он рукой, когда фея, потупясь, ушла. – Вот разница в наших подходах.
– Безответственно, – убежденно сказала Калерия Ивановна. – Она там всё переставит.
– Уверен, что нет. Доверие должно окрылять.
Говоря эти слова, Николай Николаевич был по-настоящему счастлив: может быть, первый раз в жизни он почувствовал себя победителем.
Любовь, борьба, торжество дела жизни – пусть непрочное, пусть временное, но всё же торжество! – всё слилось в этом крохотном эпизоде. Ради таких мгновений стоило жить и страдать.