Страница 76 из 150
По свидетельству Натальи Алексеевны, уехал Александр Исаевич 7 августа. Снова встретиться они договорились через две недели. 13-го Н.А.Решетовская приехала в Борзовку и узнала, что в ее отсутствие на их даче был задержан вор. Сменив замок, она отправилась в милицию, где ей сообщили, что в их доме была устроена засада и в нее попал грабитель. Из этого же разговора стало известно, что Александр Исаевич заболел и уже вернулся из поездки (16). Можно было бы ожидать, что в тот же день Наталья Алексеевна позвонит в Жуковку, но она сделала это только в понедельник 16-го и только на следующий день отправилась туда. «Мой муж, – вспоминала Н.А.Решетовская, – вошел на кухню, двумя руками опираясь на палку – от боли, наверное, но скорей для того, чтобы не поцеловать мне руки, как это было заведено в то лето. На нем был накинут плащ (был полуодет из-за ожогов). Показался мне постаревшим. Лицо его было очень хмурым» (17).
От мужа Наталья Алексеевна узнала, что в дороге он перенес «тепловой удар», в результате чего у него на теле появились «волдыри» и даже «самые настоящие ожоги», и что сейчас его лечат «врачи из онкодиспансера, сравнительно недалеко от Жуковки» (18).
Касаясь этого эпизода в «Теленке», А.И.Солженицын буквально скороговоркой отмечает: «… меня опалило в дороге, и я с ожогом вернулся от Тихорецкой, не доехав едва-едва» (19). Где, когда, как и при каких обстоятельствах его «опалило»? Что получил он в результате этого: «ожог», как пишет он сам, или «ожоги», как утверждает Н.А.Решетовская? Какая часть тела и насколько сильно была «обожжена»? Эти вопросы остаются без ответа.
Известно лишь, что 8 августа на автомашине вместе с А.А.Угримовым он был в Новочеркасске, 11-го из Тихорецкой поездом отправился в обратный путь (20) и в 5.00 следующего дня был в Москве на Курском вокзале, где его встречали Е.Ф.Светлова и его новый знакомый Александр Моисеевич Горлов (21). С Курского вокзала А.М.Горлов отвез А.И.Солженицына в Жуковку, а затем по его просьбе поехал в Борзовку за автомобильной деталью, необходимой для ремонта автомашины, которая то ли испортилась, то ли была повреждена в дороге (22).
На даче А.М.Горлов обнаружил незнакомых ему людей, которые сначала избили его, а затем доставили в милицию. Позднее ему объяснили, что это была засада, которая якобы ожидала грабителей (23). Узнав о случившемся, Александр Исаевич, сразу же отправил письмо на имя Ю.В.Андропова, обвинив в произошедшем КГБ (24). КГБ пришлось давать объяснения, из которых выяснилось, что в Борзовке А.М.Горлов действительно столкнулся не с работниками милиции, а с сотрудниками КГБ (25). Что они там делали, можно только предполагать.
Касаясь этого эпизода, А.И.Солженицын напишет позднее: «…три месяца пролежал я пластом» (26). В действительности, болезнь продолжалась не три месяца, а полтора и Александр Исаевич вставал уже в первые дни болезни. Как явствует из дневника врача Николая Алексеевича Жукова, 24 сентября 1971 г. он нанес А.И.Солженицыну последний визит и констатировал, что тот окончательно поправился (27).
Страсти вокруг Нобелевской премии
«После долгой болезни , – пишет А.И.Солженицын , – я только вошел в работу над «Октябрем 16-го», оказалось – море, двойной узел, если не тройной: за то, что я «сэкономил», пропустил 1915 год, несомненно нужный, и за то, что в Первом Узле обошел всю политическую и духовную историю России с начала века, – теперь все это сгрудилось, распирает, давит. Только бы работать, так нет, опять зашумела нобелиана, как будто мне с медалью и дипломом на руках будет легче выстаивать против ГБ. Раз так – надо Узел бросать, оживлять и переделывать лекцию, а напишешь – с нею выступать» (1).
Точную дату возвращения А.И.Солженицына к проблеме Нобелевской премии установить пока не удалось. Можно лишь отметить, что тем катализатором, который заставил Шведскую академию снова вспомнить о нем, стали воспоминания Пера Хегге, опубликованные в сентябре 1971 г. В них он обвинил шведское посольство в Москве в том, что в 1970 г. оно вместе с советским правительством сорвало вручение А.И.Солженицыну диплома лауреата Нобелевской премии, так как это, оказывается, можно было сделать в Москве (2).
Разразился скандал. 7 октября Шведская академия и Нобелевский фонд вынуждены были выступить с сообщением для прессы, в котором попытались возложить ответственность за все на самого лауреата (3). 22 октября, когда это сообщение стало известно ему (4), А.И.Солженицын обратился к обеим организациям с письмом, в котором заявил: «И в нынешнем году, как и в прошлом, я готов получить нобелевские знаки в Москве, но разумеется, не конфиденциально» (5).
22 ноября секретарь Шведской академии Карл Рагнар Гиров направил А.И.Солженицыну ответ, в котором говорилось, что диплом лауреата может быть ему вручен как в посольстве, так и в другом удобном для него месте (6). Ухватившись за последнюю фразу, Александр Исаевич предложил провести церемонию вручения ему диплома лауреата Нобелевской премии, если нельзя в посольстве, то на частной квартире (7). «Прецедента, кажется не было, – пишет он, – но Гиров согласился» (8).
А пока шла эта переписка, в ночь с 17 на 18 декабря умер А.Т.Твардовский. Узнав об этом, А.И.Солженицын отложил свои дела и отправился в Москву, похороны состоялись 21 декабря. (9). Простившись со своим литературным отцом, Александр Исаевич вернулся к нобелиане. Теперь, когда вопрос в принципе был решен, необходимо было прежде всего подготовить Нобелевскую лекцию. Она была написана «в конце 1971- начале 1972» (10).
«Тем временем, – пишет А.И.Солженицын, – шла переписка с…Гировым…Стали уточнять срок. Он не смог в феврале и марте. Такая отложка устроила и меня: чтение лекции казалось мне взрывом, до взрыва надо было привести в порядок дела…: хоть часть глав Второго Узла довести до чтимости; рассортировать перед разгромом свои обильные материалы, накопленные для «Р-17», съездить еще раз в Питер и посмотреть нужные места» (11). Из этих слов явствует, что к концу 1971 г. работа над вторым Узлом находилась еще на самой начальной стадии и не было написано еще ни одной главы.
На рождество, т.е. 6 января 1972 г., Александр Исаевич услышал по зарубежному радио обращение патриарха Пимена к русской эмиграции с призывом воспитывать своих детей с верой в бога (12). Под влиянием этого у него возникло Великопостное письмо к Всероссийскому Патриаху (13). Выразив свое удивление по поводу того, что патриарх не обращается с таким же призывом к своим согражданам, А.И.Солженицын бросил в его адрес ряд обвинений, из числа которых самым серьезным было обвинение в зависимости церкви от государства и нежелании поддерживать тех священиков, которые не желают мириться с таким е положением (14).
Письмо было перепечатано Люшей. «…когда в феврале 1972 я предложил (заметьте: предложил, а не попросил - А.О.) ей печатать Письмо Патриарху – пишет А.И.Солженицын, – она впервые за все наше сотрудничество открыто взбунтовалась, отказалась и в этот момент была сама собой, стряхнула завороженность: на седьмом году нашей работы обнаружилось, что думаем мы – по-разному» (15).
20 февраля на квартире Н.Д.Светловой Александр Исаевич встретился с Генрихом Беллем и Л.Копелевым (16). В этот день Л.З. Копелев записал в дневнике: “Мы с Аннемари и Генрихом у Солженицына. Блины. “Прощенное воскресенье”. За столом И.Шафаревич – математик, член-корреспондент АН. Молчалив, очень благовоспитан, очень правильно говорит по-немецки” (17).
Цель этой встречи была связана с желанием А.И.Солженицына переправить за границу свое завещание. Поскольку заверить его в советской нотариальной конторе представлялось рискованным, в качестве нотариуса было решено использовать Генриха Белля. Он же должен был вывезти завещание за границу (18). Из дневника Л.З.Копелева: “Несколько дней спустя. Вторая их встреча – на нейтральной почве; все очень конспирируем. С. передал тексты своего завещания и еще кое-что. Ни в первый, ни во второй раз я не заметил филеров, впрочем теперь у них есть электроника, издалека видят” (19).