Страница 6 из 46
— Майор Сталин! — ответил довольный капитан, — Рычагов, говорят, сразу приказы подписал, как только ему результаты боя доложили.
Да, что-что, а "фронтовой телеграф" у нас передает новости быстро. Как ни пытаются соблюдать секретность, но о наступлении или об изменении планов командования все, почему-то, узнают сразу. А вот то, что меня так быстро «поднимают» — в этом мире норма. Рычагов, который сам за пару лет от старшего лейтенанта дорос до генерала, иначе в этой ситуации поступить не мог.
— Вы двумя эскадрильями сбили сто шесть машин противника! — Володька, это было хорошо заметно, просто наслаждался выражением моего лица, — Ты сам завалил тринадцать «штук»!
Пока к столу начали подсаживаться другие пилоты, причем каждый норовил поздравить меня с повышением, я попытался припомнить бой. Три моих захода с пуском НУРСов. Максимум шесть «Юнкерсов». Еще семь, когда мы с Колей ножницы делали? Ни разу не промахнулся? Как потом выяснилось, реактивными снарядами я сбил пять «лапотников», помогло хорошее чувство дистанции и гиростабилизированный прицел. Пушками я расстрелял действительно семь пикирующих бомбардировщиков, но один из них вмазал в соседа и утянул его за собой на тот свет.
— Твой ведомый семерых завалил, — продолжал меня информировать довольный комэск-один.
— Сколько не вернулось? — перебил я его.
— Четверо из второй, — тут же посмурнел Володя.
Треть эскадрильи. Много.
— Двое выпрыгнули, — добавил кто-то, — может, выйдут?
Полсотни километров по нашпигованной противником территории? Вряд ли. Лишь бы живы остались. Немцы в «котлах» уже начали сдаваться. Расстрелять наших в таком положении не должны.
В столовой появился уже с двумя звездами на каждом погоне бывший командир полка с Алексеем Устименко. У него тоже прибавилось по звездочке. Н-да, звездопад какой-то сегодня. Сидели мы очень долго. Наши объекты передали под охрану другим частям, а, теперь уже моему полку дали сутки отдыха. Постепенно подтянулись проснувшиеся ребята из второй эскадрильи и из бывшей моей третьей. Помянули погибших и обмыли повышения. Знатная пьянка получилась. Попробовали разобрать бой. Кто что делал и помнит. Сделали вывод, что наши самолеты лучшие в мире. Попытались сравнить с битвой на подходах к Бакинским нефтепромыслам в первый день войны. Там-то сбили больше двух сотен машин противника. Потом все-таки решили, что мы молодцы. В Азербайджане с нашей стороны работало сразу два полка «Яков», а у врага не было истребительного прикрытия. Понадеялись они на неожиданность. В нашем же случае, как точно посчитала по кинопленке разведка, было восемьдесят семь «штук», тихоходных, но довольно точных при поражении наземных целей, пикирующих бомбардировщиков. И сто четыре отличных английских истребителя новейших серий. Не смогли они прорваться к нашей переправе. А ведь там их ждали еще и «Шилки». По две на каждом берегу. И чего фашисты рвутся так перерезать наши коммуникации?
Почему Викентьев не выходит на связь?
* Вариометр — указатель вертикальной скорости.
** Stuka" — сокращение немецкого термина Sturzkampfflugzeug — "Пикирующий боевой самолет"
Серое небо. Облачность — десять баллов. Нижний слой — четыреста метров. Мелкий моросящий дождик. Промокшая насквозь полосатая «колбаса» ветроуказателя уныло висит и только изредка шевелится под нечастыми порывами слабого ветра. Только над большим фургоном «Урала» неутомимо крутятся и качаются антенны локаторов. Минимум погоды только для пилотов первого класса. И только на машинах, оборудованных полным комплексом аэронавигационных приборов. У противника такого комплекса нет. Для фашистов сегодня полетов нет вообще. Поэтому и мы сегодня работаем на земле. Летчики дежурного звена на всякий случай в готовности сидят в большой палатке рядом со стоянкой своих машин и штудируют многочисленные инструкции и наставления по производству полетов. Остальных пилотов я разогнал по классам заниматься тем же самым. Инструкции в авиации пишутся кровью. Каждая авария и тем более катастрофа тщательно и иногда долго разбираются. После этого или вносится поправка в конструкцию самолета, или, как правило, находится ошибка в действиях конкретного виновника и пишется очередная инструкция. Девяносто девять процентов всех летных происшествий — нарушение инструкций.
Только я собрался поработать со своей бывшей третьей эскадрильей, как прибежал посыльный из штаба. К нам летит какое-то начальство. Ну, а кто это еще может быть, если следует Ил-14 в сопровождении двух звеньев прикрытия? Время есть, поэтому быстро к себе в комнату. Долой камуфляж. Свежую рубашку, китель с орденами и медалями. Кожаная портупея. Пройтись бархоткой по яловым сапогам. Вместо пилотки — фуражка. Посмотреть в зеркало. Хорош! Вот только Звезды Героя и ордена Ленина не хватает. Указ о присвоении мне высокого звания напечатали во всех газетах на следующий день после того памятного боя под Остроленкой.
Я выскочил из «козлика», когда транспортник уже заходил на посадку. Тяжелая машина коснулась травы точно напротив буквы «Т», выложенной брезентовыми полотнищами слева от размеченной флажками взлетно-посадочной полосы. Одно звено «Яков» село одновременно с «Илом», второе кружило еще над облаками. Истребители по командам техников с флажками заруливают под натянутые на длинных шестах маскировочные сети. Из одного из них залихватски спрыгивает, не дожидаясь пока подтащат лесенку, парень в летном комбинезоне. Снимает пластиковый шлем и поворачивается ко мне. Главнокомандующий ВВС генерал-лейтенант Павел Васильевич Рычагов. На лице генерала улыбка. Доволен, что опять смог подержаться за ручку управления боевой машины. У командующего время для этого выдается редко. Вскидываю руку к виску, отдавая честь, и собираюсь отдать рапорт, но Рычагов, все с той же довольной улыбкой, качает головой и показывает рукой на транспортный самолет. Люк «Ила» уже открыт, и борттехник прилаживает маленькую алюминиевую лесенку. Из самолета, придерживая одной рукой фуражку с высокой тульей, выходит генерал-полковник Синельников. Евгений Воропаев собственной персоной! Вот ты-то мне и нужен. Директор СГБ Советского Союза отмахивается от моего рапорта, протягивает руку и испытующе смотрит мне в глаза.
— Ну, здравствуй, майор Сталин! — пожатие у него сильное. Вся его высокая фигура нависает надо мной.
— Здравия желаю, тащ генерал-полковник.
— Вольно, майор, вольно. Мы не в строю, — он по-прежнему смотрит на меня, а во взгляде читается вопрос.
Он что, не знает, кого десантировали в этот мир? Вот это номер! Он тоже без связи?
Синельников поворачивается к командующему ВВС.
— Паша, мы с, — он опять пытливо смотрит на меня, — Василием отойдем в сторонку.
Я оглядываюсь и показываю на свой "козлик", — Прокатимся?
Генерал не раздумывая забирается на водительское место, выгнав моего шофера под моросящий дождик. Я сажусь справа и без спроса закуриваю беломорину. Мы отъехали на пару сотен метров от стоянки, когда Егор заглушил мотор и решительно повернулся ко мне.
— Славянский шкаф продашь?
Мы смотрим в глаза друг другу и начинаем хохотать. Пару минут мы не могли остановиться, затем Синельников, все еще смеясь, тыкает в меня пальцем и спрашивает:
— Ты кто?
Он что, уже с того момента без связи?
— Куратор проекта "Зверь", — отвечаю я.
Генерал-полковник поперхнулся. Лицо становится серьезным.
— Павел Ефимович, вы? Здесь? Что случилось?
— Я, Женя, я. Пока не знаю. Разберемся.
Мы обнимаемся. В машине неудобно. Даже сидя я значительно ниже его и при объятии мое лицо колют его ордена.
— Раздавишь, медведь, — вырываюсь я.
— Ой! Извините, Пал Ефимыч.
— Все, Женя, нет больше полковника Когана. Есть майор Василий Сталин. И тебя я тем именем последний раз назвал. Конспигация и еще газ конспигация, — старательно грассируя, говорю я, — и только на ты. Не поймут ведь, если кто заметит.