Страница 21 из 45
Ее скороговорка – это ор здравого смысла, это вопль частного человека, протестующего против цинизма политиков и бомбежек, против фальши и лжи, льющейся на головы граждан с телеэкранов и рекламных щитов. Патриотизм, говорите? «Мы с Кики (муж героини) не сомневались, что Родину будет защищать кто-нибудь другой. И этот другой отдаст за нее свою жизнь и положит ее на алтарь. Пусть она там сияет во все времена». Любовь к матери, детям, друзьям? «Нет, нет и нет! – кричит героиня. – Ничего этого нет!» И читатель вправе заподозрить, что у нее просто слегка поехала крыша, что, возможно, весь этот монолог – результат посттравматического синдрома. Но не так плоска Рудан.
Что такое ПТС ее героиня отлично знает, но убеждена, что это нонсенс, потому что не одна война, но и целый «мир – травма». И ставит между войной и мирной жизнью знак равенства. Именно поэтому самые обыденные вещи (городской карнавал, поход в «Ашан», встреча с матерью) описаны здесь с таким напряжением и ужасом, будто речь идет о жизни и смерти, о зачистках, изнасилованиях и убийстве детей. Впрочем, и об этом она идет тоже.
Но Рудан удается избежать истерики, хотя ее текст эту истерику очень точно передает. Он вообще не только умен и культурен, он еще и чрезвычайно умел. По сюжетным линиям пущен ток, за происходящим интересно следить, тележизнь сшита с реальностью, и ниток не видно, герои убедительно живут и разговаривают. А еще этот роман полон шарма. Шарма, за который и прощаешь Рудан все – даже очевидное пристрастие к слову «член» и некоторое однообразие.
Ведрана Рудан. Ухо, горло, нож / Пер. с хорватского Ларисы Савельевой. СПб.: Амфора, 2008.
Ты жива еще, моя старушка
[3]
Арину Родионовну знает каждый школьник. Это она смягчила скуку своего великого питомца в михайловской ссылке, она дремала в бурю под жужжанье своего веретена, а когда Пушкина внезапно вызвали в Москву к воцарившемуся государю, ждала его, глядя в «забытые ворота».
Образ Арины Родионовны давно обратился в миф, не случайно молодой экскурсовод Сергей Довлатов так легко спутал ее с другой старушкой, начав декламировать в Михайловском есенинское «Письмо матери». Тем не менее литературоведческая работа, посвященная образу няни в творчестве Пушкина, – исследование никак не бессмысленное. Но вот написать биографию реальной крепостной крестьянки Ирины Родионовны Матвеевой (это потом господа переименовали ее в Арину) – эксперимент отчаянный.
Крупицы, рассыпанные в метрических книгах и исповедных ведомостях, фиксирующих, кто родился и как часто подходил потом к исповеди, – материал для полноценного жизнеописания все же недостаточный. Ведь биография предполагает и рассказ о судьбе, о развитии героя. В случае с Ариной Родионовной это невозможно.
Современники вспоминали о ней лишь в связи с Пушкиным и крайне мало. Грамоты она не знала, писем не писала – за исключением тех, что диктовала. Сюжеты ее знаменитых сказок Пушкиным были законспектированы и переработаны. Собственного же ее голоса мы никогда и нигде не слышим.
И Михаил Филин вполне ожидаемо подменяет рассказ об Арине Родионовне изложением хорошо известных фактов биографии поэта, а также стилизациями, которые легче всего принять за странную а la russe шутку, если бы автор не был так серьезен: «Тут-то окаянный француз в гости и пожаловал, насилу выпроводили восвояси короля ихнего. Родионовна была рада-радешенька, что ангел ее из Села Царского по малолетству своему в ратники не угодил…» Подобными причудливыми фрагментами завершается каждая глава.
Лишь однажды мы видим Арину Родионовну не в тени поэта, и ради этого эпизода стоит читать книгу. Когда Пушкин внезапно отправился на свидание с императором Николаем, встревоженная Арина Родионовна на рассвете бросилась к соседям, в Тригорское. «Она прибежала вся запыхавшись, седые волосы ее беспорядочными космами спадали на лицо и плечи; бедная няня плакала навзрыд», – вспоминала свидетельница событий. Вот она, любовь. Но это почти и все. И печальная для биографа правда состоит в том, что у Арины Родионовны не было биографии.
Единственный достойный путь, по которому можно было бы отправиться – снабдить скудные сведения историко-культурным комментарием, поясняющим, каково было положение няньки в дворянском доме, восстанавливающим и крестьянскую точку зрения на мир (не сводимую к выраженной в фольклоре) – русские крестьяне не были вовсе бессловесны, сохранились их воспоминания и дневники. Но такой труд потребовал бы заметно бóльших усилий. И словно ощущая собственную беспомощность, автор завершает книгу рассуждениями о необходимости поставить Арине Родионовне индивидуальный памятник. Вот уж действительно, «бедная старушка». Ведь единственно правдивым памятником ей был бы памятник в виде тени, тени, которой она тихо и любовно проскользила по жизни Пушкина.
Михаил Филин. Арина Родионовна. М.: Молодая гвардия, 2008 («Жизнь замечательных людей»).
Мильон терзаний
Тимур Кибиров, поэт, чей голос в последние годы стал звучать реже и тише, словно очнулся и написал сразу три поэмы, объединенные одной темой. Тема сформулирована во вступительной части к книге: «Нравоученья и катехизиса азы». Не сон ли? Вечный шутник и насмешник, сочинитель эротической поэмы «Сортиры» и гомерически смешной «Жизни К. У. Черненко» будет преподавать читателю уроки нравственности? Тот, кто еще вчера вызывал улыбку дам огнем нежданных эпиграмм, а также остроумными пародиями и забавными центонами (стихотворениями, сплетенными из чужих строк), решил обратиться в Чацкого и произнести свое «bla-bla-bla, в надежде славы и добра»?
Но именно так и обстоит дело. И Кибиров, окей, не Кибиров, его лирический герой не скрывает отвращения к той пошлости, в которой плавают его современники, по большей части не испытывая по этому поводу ни малейшего неудовольствия. Димабилан-ксениясобчак, «Россия митрополита Филарета и фельдмаршала Кутузова» и прочая адская смесь особенно сгущается в рекламных паузах, которыми прослаиваются поэмы. В паузах анонсируется выход блокбастера «Братва-4», криминальная драма «Две пули – больше ничего», а также «эротическая комедия» «Евгений Онегин». Пушкин, естественно, давно переписан: «Онегин тихо увлекает / Татьяну в угол и слагает / Ее на шаткую скамью / Татьяна в темноте не спит – / То стан совьет, то разовьет/ С благонамеренным в руках».
Рекламные паузы – это рамки, в которые вставлены пестрые картины поэм. В лиродидактической прозаической поэме «Покойные старухи» даны чудные портреты старух из детства Тимохи (он же лирический герой) – «божественной» Карповны, поившей Тимоху полузабытым ныне напитком «гриб». Старой девы «из бывших» по прозвищу Монашка, книги из ее библиотеки и пробудили в юном герое поэта. Одряхлевшей пани Агнешки, поведение которой в юности было «легче пуха». И хотя никакие эти бабушки не праведницы, но именно без них, настойчиво намекает нам Кибиров, и не стоит ни город, ни мир. Умерли они, и связь всех со всеми, которую отчаянно пытается восстановить герой следующей поэмы (он приводит пьяную вдрызг, мокнувшую под дождем мамашу с малолетним сыном домой, но получает по морде – от «мужа и отца»), связь эта все равно рвется. И тошнотный морок источают отнюдь не злобная Монашка и алкоголичка-мамаша, а ток-шоу, в которых Татьяна, не наставившая генералу рога, выставлена безмозглой дурочкой.
Кибиров говорит просто и прямо: адюльтер отнюдь не доблесть. Береги честь смолоду. А «нам бы, раздолбаям, / Не сдаваться бы в полон, / Как бы ни был Враг силен». Так и пишет «В-р-а-г». Он же Отец лжи. Поэт отлично сознает, до чего «атавистичен и смешон», ясно видит, что слушатели его давно отвернулись и «кружатся в вальсе с величайшим усердием». И догадывается, что вряд ли исправит человечество, но молчать – «Богородица не велит». Однако, проповедуя истины добра и красоты, Кибиров, как и прежде, остается ироничен и остер, а потому его строгие морали не докучают – и даже самый серьезный читатель, листая эту книжку, наверняка не раз рассмеется.
3
Опубликовано в газете «Ведомости-Пятница».