Страница 20 из 45
Марсело Фигерас. Камчатка. М.: Иностранка, 2007.
Рослость берез и кажимость воды
За последний год взрывная, лирическая проза Александра Иличевского обрела целую армию поклонников. Предыдущая книга писателя – роман «Ай-Петри», вышедший в начале сентября, – сметена с прилавков: три тысячи тиража разошлись за три недели. Некоторые критики уже провозгласили Иличевского гением.
Но знакомство с ним лучше всего начинать именно с «Матисса» – этот роман качественнее других написан, да и персонажи в нем действуют экзотические. Добродушный бомж Вадя. Его подружка – бомжиха и дурочка Надя. Экс-физик Королев, перемолотый безвременьем 1990-х.
Подробней всего прописана именно судьба Королева – самого близкого автору (и по возрасту, и по образованию) героя. Талантливый ученый, Королев покидает обнищавшую науку, работает расклейщиком объявлений, страховым агентом, торговым координатором, пока не отправляется бродяжничать. Зачарованно и потерянно он странствует по московским паркам, метро, подземным рекам, по собственным снам. Узнаваемо, иногда очень тонко… и все же лучше всех получилась Надя – по степени авторского сочувствия. Чтобы сберечь ускользающее сознание, Надя упорно складывает цифры на чеках – этому ее когда-то научила мама. Пока мама была жива, она все время «выцарапывала дочку из небытия» – упражнениями, разговорами. Теперь Надя собирает чеки и «денюжку» на будущую жизнь – прячет их в зоопарке, чтобы в приступе амнезии напрочь забыть о кладе. Не знаю, кто еще в нашей литературе сопереживал бы своему герою так глубоко, с такой болью и любящим сердцем – тут Иличевскому, кажется, нет сегодня равных. Если перед нами и гений, то гений сострадания. Но.
Расставив своих персонажей, несколько раз пустив их по кругу московских улиц, писатель не знает, что делать с ними дальше. Отправить на юг? И троица совершает исход из Москвы. На читателя обрушивается новая порция пейзажей и полуснов. Их бы править и править безжалостной редакторской рукой. «Из-за того, что обе березы были искривлены в поднимающемся их рослостью воздухе – переломлены словно бы в нем, в то время как другие деревья были переломлены естественным образом – границей воды и атмосферы, благодаря этому как раз и образовалось то “смущение зрения”, то есть кажимость того, что вода, прозрачность подымается не только в воздух плоскости картины, но и в чувственный объем над полотном сетчатки…»
Такого в романе много. Иличевский гонит полотно текста, словно забывая, что он не живописец, не Матисс (о котором в романе полслова), а писатель. И не совершает последнего усилия, не достраивает образ, не дает себе отчета, что именно хочет сказать. Послушайте, издатели просто обязаны приставить к Иличевскому фельдфебеля с редакторским образованием, который вовремя подталкивал бы его под локоть и не давал разойтись, захлебнуться в «кажимостях». Который чеканил бы ему на ухо пушкинский афоризм: «Проза требует мыслей и мыслей – без них блестящие выражения ни к чему не служат». Иначе энергия этого бурного таланта уйдет в песок, жар этого сердца растратится в никуда, а перспективность этой чуткой и обещающей еще немало тайн прозы обернется пшиком.
Александр Иличевский. Матисс. М.: Время, 2007.
Никто так и не вылупился
Историки отечественной критики еще напишут: «Лев Данилкин въехал в российскую литературу на мотоцикле». Этот сумрачный молодой человек рассекает литературное поле небрежно, снисходительно, отвинтив глушитель. Так, как и требуется большинству его читателей, которые ждут не только совета, что почитать, но и, быть может даже в большей степени, оглушительного дразнящего слова, которое бы вставило и закрутило.
Однако даже самые восторженные поклонники таланта (в котором не сомневаются и его ненавистники) молодого критика знают: пристрастия их любимца прихотливы. Лев Данилкин жаждет не обыденной литературной смази, а «звездных миров, голосов, крыльев», галлюциногенной яркости бытия. В этом смысле биография главного редактора газеты «Завтра» – сущий клад. Это тебе не Ирина Денежкина, которую Данилкин сравнивал даже с Джокондой.
То ли дело – уже без всяких натяжек – «кампучий-ский сатир отечественной словесности»… «Лицо в возрастной гречке, сарматский шлем седых волос, крупный, в старческих свищах, нос, покрытый багровыми капиллярными рисунками, надменные тонкие губы, золотая коронка, обильные, баварского производства, пальцы».
Путь Александра Проханова прослеживается от начала (на фотографии в книге неузнаваемо-прекрасный юноша Проханов) до 2006 года. Внезапный разрыв начинающего инженера с благополучной карьерой, работа лесником в Подмосковье и Карелии… Затем наступит слом. Проханов станет бойцом идеологического фронта – прошагает путь от «Журнала для слепых» до военного репортера «Литературки» и «Правды», заработает репутацию «соловья Генштаба». Но Данилкин слома предпочтет не заметить и повлечет нас дальше. Покажет пестрое пасхальное яйцо, с которым Проханов пришел на встречу с Юрием Трифоновым. Проведет по БАМу, целине, горячим точкам, завезет в Африку, Афганистан, Чечню. Заведет в кабинеты Березовского, Гусинского, Суркова. Детально перескажет и сюжеты десятков книг Проханова, не используя иных определений, кроме как «гениальный» и «графоманский». Так все-таки то или это? Мимо! Вопрос совершенно не по адресу.
Данилкин любуется Прохановым как артефактом, «русским изводом Духа-в-действии», намеренно стараясь скользить по ту сторону добра, зла и его унылых производных – продажности, подлости, цинизма. Довольно, что этот «старик с большим-большим приветом» «необычайно аттрактивен». Собиратель бабочек, футуролог, «огромный мозг и память». А взгляды, а политические игры, а КГБ, ГКЧП и качество письма – это все наносное.
Неудивительно, что ехать на таком мотоцикле становится несколько утомительно. От страницы к странице (а их больше 600) растет уверенность в бессмысленности предпринятого путешествия. Главный вопрос, который вызывает «Человек с яйцом»: зачем? Зачем и для кого это написано? «Понять эпоху» можно и с источниками понадежнее. А понять Проханова, который (ну почему бы и нет), как и всякий человек, заслуживает… тоже не выйдет – данилкинский старик глядит на нас пустыми глазницами. Рассказывать о человеке, хоть с яйцом, хоть без, выводя себя по ту сторону координат, то есть отменяя измерение «человеческое», невозможно. В результате получилось на диво негуманистическое произведение, не «человек», а матрешка, азартно выточенная, цветисто раскрашенная, но все равно довольно противная.
Лев Данилкин. Человек с яйцом. Жизнь и мнения Александра Проханова. М.: Ad Marginem, 2007.
Вопли частного человека
Критерии, отделяющие искусство от неискусства, крайне зыбки. Из неожиданных, но вполне надежных – драйв. У хорватки Ведраны Рудан его выше головы, и он такой бешеный, что, соприкасаясь с ее текстом, испытываешь сумасшедшее же веселье. И чистый восторг. Сродни тому, что бывает, когда глядишь, например, на Ниагару… Хотя роман «Ухо, горло, нож», первый из пяти уже написанных Рудан и только что переведенный (заметим, восхитительно) на русский, не такая уж веселая книга.
Это довольно нервный монолог 50-летней Тонки, которая мучается бессонницей и развлечения ради рассказывает историю своей жизни воображаемым слушателям, «им», попутно кроя их на чем свет стоит. Кто эти «они», эти «онанисты», «придурки с промытыми мозгами» и «дрочилы проклятые», – неизвестно. Не исключено, что мы с вами. Но обидеться вы не успеете, безумный темп повествования закружит и не даст опомниться.
Всю ночь у героини включен телевизор, но выключен звук. «Вот эта гадина на экране. Какого хрена она там плачет? Из-за дрожащих стариков, которые все потеряли во время войны? Да она эту войну в гробу видала. Если бы не война, ее тупая физиономия никогда не попала бы на экраны. Когда идет война, когда все вокруг одно дерьмо, шефам срочно требуются глупые физиономии с огромными глазами, полными неиссякаемых слез». И все в таком духе. Хотя и не совсем – выцарапать из романа даже такой крошечный кусочек, в котором ни одно слово не заменено многоточием, сложно. Но если в устах любого другого столь бурные потоки обсценной лексики отдавали бы кокетством, дворовым молодечеством или обычной пошлостью, то у Рудан отчаянная брань выглядит как единственно возможная форма выражения эмоций, захлестывающих героиню. Между прочим, пережившую войну.