Страница 4 из 8
- Извините, - сказал я, - наверное, перепутал.
- Так у вас есть "Война и мир"? - переспросил он, и жалобно добавил, - пожалуйста! Я специально отпрашивался на утро!
- Я посмотрю. Если старшеклассники не забрали.
Старшеклассники не забрали. Я выложил перед ним зеленый томик, точно такой как у него. Формуляр я вынул, а книгу отдал ему. И сел за соседний стол.
Все равно до десяти библиотека формально не работает.
Он покосился на меня, но ничего не сказал. А что он мог сказать - "пожалуйста, выйдите"? Поколебался, раскрыл вторую книжку и стал сличать. Потом поднял голову и посмотрел на меня. Глаза у него были несчастные.
- Вот, - сказал он.
- Какая-нибудь ошибка? Типографский брак?
Вряд ли он собирался подменить книгу. На семнадцатой странице всегда стоит библиотечный штамп, это все знают, это легко проверить.
- Вот, - сказал он, - читайте!
- Я ее уже читал, - осторожно сказал я, - спасибо.
- Нет, читайте вот здесь!
- "С того дня, во время всего дальнейшего путешествия Ростовых.." - я вопросительно поднял голову.
- Да-да...
- "...Наташа не отходила от раненого Болконского, и доктор должен был признаться, что он не ожидал от девицы ни такой твердости, ни такого искусства ходить за раненым", - читал я, стараясь угодить сумасшедшему, - ну и что?
- А теперь здесь! - и он пододвинул мне точно такую же книгу, раскрытую на той же, триста девяносто пятой странице.
- "Наташа..." - начал я, внутренне ужасаясь абсурдности ситуации...
- Дальше, дальше! - сказал он нетерпеливо.
- "...так и оставалась в неведении касательно личности их раненого спутника, тогда как Соня..."
- Вот оно!
- "...не отходила от бедного Болконского, и доктор должен был признаться, что он не ожидал от девицы ни такой твердости, ни такого искусства ходить за раненым". Это какой-то розыгрыш?
- Если бы, - горько сказал он, - в этом экземпляре Соня ходит за Болконским и он, оценив ее преданность, делает ей предложение, а потом умирает у нее на руках, тогда как Наташа до самого конца так и не догадывается, что это за офицер едет с ними... Соня же посвящает всю свою жизнь его памяти и первая отказывает Николаю, так что тот без угрызений совести делает предложение княжне Марье, а Соня уходит в монастырь, и там... Совсем другая история, вы понимаете?
- Наборщик решил пошутить.
- В пятьдесят первом-то году?
- Ну, - я заколебался, - свихнулся. Экземпляры изъяли, но один случайно остался.
- В самом деле? - горько спросил он, - а в "Юном Вертере" эта классическая сцена с бутербродами? В библиотеке есть экземпляр, если вы его откроете...
Я его уже открывал, но не сказал ему об этом.
- Обратите внимание, какой хлеб она нарезает.
- Какое это имеет значение?
- Вы понимаете, - он отложил книгу и загрустил, - я люблю классику. Всегда любил. Именно за то, что она неизменна. Вы молодой человек, вам трудно понять... Вот, скажем, "Молодую гвардию" Фадеев переписал, поскольку в первом варианте была плохо отражена линия партии. И в принципе должно существовать две "Молодые Гвардии" - в одной линия партии отражена, в другой - нет, и молодогвардейцы действовали совершенно одни, без помощи, без поддержки, без партийного руководства... Просто мальчики и девочки, которых затянуло под колеса войны, понимаете?
Он все-таки провокатор, подумал я, его нарочно ко мне подослали. Господи, ну что им от меня надо?
- А классику изменить нельзя. Вы же не поручите Толстому переписать "Войну и мир", чтобы он лучше отразил роль народа? Чтобы мужики не угрожали княжне Марье тупым бунтом, а разъяснили бы ей губительную сущность крепостничества... Ее можно только запретить, но не больше.
- Ну и что? - Я специально говорил сухо, чтобы он понял - не на того напал. Пускай забирает свою, по спецзаказу сварганенную книжонку, и валит отсюда. Но он не собирался уходить. Наоборот, уселся поудобнее и вытянул ноги в старомодных дырчатых сандалетах.
- Я много переезжал, - сказал он задумчиво, - работа такая, и, конечно, книги - не тот багаж, который легко таскать за собой. Потом, везде есть библиотеки, а классику, как вы сами говорите, берут мало. За ней не надо стоять в очереди. Так что я почти не покупаю книжек. Но Толстой у меня свой. И Чехов. И Достоевский. И вот, я захотел перечитать "Войну и мир" - все-таки замечательная вещь.
- Я ее не люблю. Сплошное моралите...
- Это потому, что вам ее в школе навязывали. Очень мудрая книга. Но, знаете, когда я открыл ее, я вдруг начал сомневаться. Я забыл, что случилось с Андреем Болконским. Он умер от ранения, да, но когда? И как?
- Все помнят, что случилось с Андреем Болконским, - сухо сказал я, - это как раз в школе проходят. Наташа ухаживала за ним преданно и самоотверженно и он...
- Ну, вот видите. А я вдруг начал сомневаться. И, когда открыл книгу, и прочел... Оказывается, это была не Наташа, а Соня. И, согласитесь, при таком раскладе суть происходящего меняется. Соня становится чуть лучше, а Наташа - чуть хуже. Она, вроде и не виновата, графиня не велела ей говорить, и Соня, руководствуясь жалостью к блестящему красавцу и лояльностью к семье Ростовых, взялась ухаживать за ним... И вот... она как бы уже немножко тургеневская девушка - совсем другой характер. Но это только в одном экземпляре - моем, понимаете? Я специально пришел, чтобы проверить - только у меня.
- Ну и что?
- А то, что в таком случае теоретически может существовать экземпляр, где Соня таки выходила Болконского. И они поженились...
- И были счастливы?
- И не были счастливы, поскольку характер у него постепенно все больше стал походить на отцовский, и он все время напоминал ей, что она ему не ровня, и она плакала, но продолжала его любить. Это же все-таки не дамский роман.
- Опять же - ну и что?
- А что, если весь тираж будет состоять из таких экземпляров? Все издания, наличествующие на данный момент? Как это отразится на всех нас?
- Никак, - неуверенно сказал я.
- Вы ошибаетесь. Я же говорю вам - все написанное и есть правда. В каком-то смысле. Ладно, мне пора.
Он сгреб в портфель свой экземпляр "Войны и мира" - я специально смотрел, чтобы свой, и направился к двери. Уже на выходе я окликнул его:
- Погодите. Так какой хлеб нарезает Шарлота?
Он обернулся и устало мигнул.
- В вашем экземпляре, ну, который я брал на дом, она нарезает черный хлеб. Ржаной.
- Ну и что?
- А то, что дом, где на стол гостям подают ржаной хлеб, принадлежит совсем другой культуре. Вы понимаете? Одна деталь, и уже все другое. Сельское хозяйство. Традиции. Даже климат!
- Если это в одном экземпляре, то ничего, - неуверенно сказал я.
- А вы уверены, что только в одном? - спросил он через плечо и вышел. Я слышал, как он топает по железной лесенке.
* * *
- Алик, - трагичным голосом спросила тетя, - что это такое?
А то она не знает, что это такое.
- Я хотела постирать твои брюки. На всякий случай проверила карманы. А там...
- Ну, тетя Валя...
- Будет звонить твоя мама, что я ей скажу?
- Ничего, - сказал я сквозь зубы.
- Я думала, ты приличный мальчик.
- Я и есть приличный мальчик. А это мне нужно для опытов.
- Алик! Ну какие в библиотеке опыты? Что ты мне врешь? Ты спутался с этой... Райкиной дочкой. Сарра Моисеевна сказала, она видела, как вы вместе выходите из аптеки. И мамаша ее была шалава, и девка такая же шалава выросла...
Значит, они дают понять, что за мной все-таки наблюдают. Сарра Моисеевна это так, прикрытие.
- А вот это, - выдавил я перехваченным горлом, - уже мое дело.
- Позволь! Я за тебя отвечаю. Я не допущу, чтобы...
Она замолчала, прислушалась, и вновь повернулась ко мне. Лицо у нее было несчастное.
- Ну, вот опять.
- Это трамвай проехал, тетя.
- Нет. Они опять ее включили. Когда она работает, я слышу всякие гадости. Пойди Алик, будь хорошим мальчиком, скажи им.