Страница 3 из 8
- Или сам добросовестно заблуждался, да? - улыбнулся он. Зубы у него были слишком белые и ровные - наверняка искусственные.
Мне нужна хотя бы пара недель. А там пусть делают, что хотят.
- Вы правы, - сказал он задумчиво, - Это действительно нельзя проверить. Но ведь не в этом дело! Для нескольких поколений то, что написал хронист, и есть самая настоящая правда. Возьмем, например, "Слово о полку Игореве"...
- Подделка, - решительно сказал я, - это кто-то из мусин-пушкинского круга, скорее всего, с благоволения и ведома самой Екатерины. Текстовый анализ доказывает...
- А его в школе учат, - печально проговорил он.
- Ну, вреда от этого нет. Кто-то прочтет, и начнет интересоваться историей. К тому же его на цитаты растащили. Мыслью растекашеся и все такое... Я думаю, тут дело в созвучии - растекашеся - каша... То есть, размазывать кашу по столу... А "мысль" на самом деле - мысь, белка. То есть, белкой скача по дереву, сизым орлом под облаком... зооморфный ряд метафор.
- То есть, - уточнил он, - "Слово" вошло в культурный контекст примерно как "Горе от ума"?
- Ну да...
- Так какая разница, кто его написал? И зачем? Несколько поколений знают, что Игорь собрал дружину, и сказал ей "луце ж потяту быти, неже полонену быти", а в это время потемнело солнце... Даже пытаются вычислить, когда это конкретно случилось - привязать к какому-то определенному полному солнечному затмению. Слушают оперу "Князь Игорь", сочиняют стихи про Ярославну, как она плачет на городской стене...
- Даже песня такая есть - "Как зовут тебя? Ярославна! Ярославна моя, постой!". Хотя это на самом деле не имя, а отчество, - вставил я.
- Ну, да... Звали ее, кажется, Евдокия, но про это поэты не пишут. Слишком неромантичное имя. Оно встроено в другой культурный контекст. Дуня, Дуся - по созвучию с "дурой". Простолюдинка. Пустите Дуньку в Европу, и все такое...
Тетя Зина начала с намеком шаркать у него под ногами шваброй, и он спохватился. Я тоже спохватился - свет на корешках из розового стал красным.
- А нельзя посидеть в читальном зале? - спросил он.
- Сегодня уже не выйдет.
Тетя Зина очень сердится, если я задерживаюсь. Тогда и ей приходится задерживаться, а у нее внуки.
- Завтра? - задумчиво спросил он, - я могу разве что с утра...
- Мы открываемся в десять.
- Да, но мне на работу... Вы не могли бы... в порядке одолжения... на полчасика раньше...
Значит, тренировку придется сократить.
Тетя Зина у нас подобно капитану, покидает корабль последней. Иначе я бы все время психовал - закрыл ли окно? выключил ли свет? повернул ли ключ в замке?
Две сросшиеся акации отбрасывали совокупную длинную тень. За углом звенел трамвай. Кто-то в кронах старательно выводил "буутыылку... буутылкуу!"
- Ну ладно, - сказал он, - до завтра.
Он уже повернулся со своим портфельчиком, когда я окликнул его.
- Постойте! Кто это так кричит? Сова?
- Что вы! - удивился он, - Это горлица. Кольчатая горлица.
И вдруг шепотом добавил:
- Вы знаете, мне кажется, что я сумасшедший!
Я ошеломленно застыл, но он уже повернулся, и, смешно подпрыгивая, побежал к остановке...
* * *
Я говорил себе, что вовсе не хочу ее видеть. Совсем наоборот, я вышел, чтобы прогуляться перед сном, успокоиться... Но ноги сами вынесли меня под малиновую вывеску. Сейчас на дверях висела табличка "Закрыто на учет". Ниже синим восковым карандашом приписано: "Фимочка, заходи".
Жестяными голосами орали цикады.
Я их ненавидел.
Чем все кончилось, думал я, темной захламленной квартирой около базара? ковриком с оленями? Кислым клоповьим запахом? Пыльными формулярами, клеенными корешками никому не нужных книг? Я же был уверен, всегда уверен, что мне уготована иная, яркая, замечательная жизнь! Это у них, у них у всех будет все как обычно, потому что они сами этого хотят. Потому что они этого заслуживают. Тогда как у меня...
Ничего, утешал я себя, стиснув зубы, это ненадолго. Теперь ненадолго.
И тогда я увидел ее - белая блузка светилась в темноте, вывеска отбрасывала на белые руки, на лицо рубиновые пятна света.
Она шла под руку с каким-то моряком и смеялась.
Я отступил в тень, потом несколько раз глубоко вздохнул, и вышел им навстречу.
Они шли, не замечая меня. Просто попытались обогнуть, как огибают неодушевленный предмет, вроде тумбы с афишами.
В горле у меня пересохло.
- Лиля, - выдавил я.
- Чего тебе, мальчик? - равнодушно спросила она.
- Я подумал... мы можем...
- Отвали, пацан, - сказал моряк.
- Но я только...
Я отведу тебя к морю, хотел сказать я, я покажу тебе какое оно, ты наверное и не подозреваешь, оно спит и дышит, и топит в себе звезды, а песок по утрам голубоватый, пустой и холодный и на нем, знаешь, такие следы, отпечатки крыльев, перьев, крестообразных лап, я думаю, это вороны, они купаются в песке, как мы - в волнах... Я отведу тебя на берег и расскажу свою самую большую тайну.
Моряк легонько толкнул меня раскрытой ладонью. Он даже не размахнулся, просто толкнул, но я отлетел на несколько шагов. Дыхание у меня перехватило, на глазах выступили слезы - скорее, от обиды.
- Оставь его, - заступилась Лиля, - это же просто мальчик. Ты же видишь...
- Я таких мальчиков... - сквозь зубы сказал моряк.
Ударить его в ответ? Или просто подойти, отодвинуть плечом, взять Лилю за руку и сказать "Пойдем"? В общем, сделать то, за что женщина уважает мужчину. Но вместо этого я отвернулся и побрел вдоль трамвайной колеи, я думал, они будут смеяться мне вслед, но они даже этого не сделали, просто пошли дальше, и я слышала, как моряк что-то рассказывает, а Лиля ойкает, поощряя его...
Я шел, и рельсы расплывались в моих глазах.
* * *
Он пришел ровно в девять, когда я отпирал железную дверь. От травы тянуло сыростью, и растрескавшаяся асфальтовая дорожка вся была пересечена блестящими слизистыми следами улиток. Он шел, глядя себе под ноги, чтобы не наступать на этих улиток. Потом увидел меня, остановился у подножия лестницы и поднял голову.
- А я уж пожалел, что просил вас, - сказал он, - кому охота вставать на час раньше из-за постороннего человека:
- Я вообще рано встаю.
Обычно в это время я выхожу из моря - оно теплее, чем воздух и похоже на жидкое полупрозрачное стекло. Ладно уж.
Читальный зал (на самом деле светлая, в три окна, но небольшая комната с двумя столами) был, понятное дело, пуст. На полках громоздились подшивки местного "Знамени коммунизма" и центральных газет, журналы "Огонек" и "Наука и религия". Отдыхающие их любили - там часто рассказывалось про всякие чудеса, а потом ученые авторитетно объясняли, почему эти чудеса невозможны. Объяснений отдыхающие не читали. На стене висел плакат Гражданской обороны - про действия в очаге ядерного поражения.
- Я принес с собой книгу, - он вытащил из портфеля зеленый томик, - это моя книга, я взял ее из дома. "Война и мир", собрание сочинений в четырнадцати томах. Том шестой. Тысяча девятьсот пятьдесят первый год. Вас еще тогда и на свете не было.
- Я не знаю, - сказал я, - по-моему, сюда нельзя приносить свои книги.
- Выносить нельзя, - возразил он, - Из читального зала. А насчет приносить ничего не сказано.
Я пожал плечами
- Работайте.
Интересно, что он будет с ней делать?
- Погодите, - сказал он, поскольку я уже направился в абонементный зал, - у вас есть "Война и мир"?
- Да. Какой вам том?
- Тот же самый, - сказал он.
Он говорил, он сумасшедший. Тогда я думал, он шутит. Или намекает. Нет, откуда ему знать? Разве что... этот майор Иванов просто хотел меня проверить на лояльность - соглашусь ли я сотрудничать? На всякий случай я сказал:
- Вам привет от Иванова.
- От кого? - рассеянно удивился он. Он продолжал листать свою "Войну и мир". Искал что-то. Нашел, заложил страницу пальцем и задумался.