Страница 53 из 64
Какими словами он смягчит ее ожесточенное обидой и долгим одиночеством сердце?
«Надо пока спрятаться, - решил Дорофей, - а там видно будет».
Рядом с хатой, под одной с ней крышей, просторный коровник. Дверь по-летнему открыта настежь и подперта колом.
Дорофей переступил порог. В нахолонувшее лицо дохнуло коровье тепло и сладкий дух увядших на жарком солнце трав и цветов.
Ощупью, уверенно продвигался вперед по хорошо знакомому коровнику. Вот колышки, где в ненастную погоду обычно висели сети. Висят и сейчас. Кадка с водой. Рундук для кукурузы и отрубей. Огромный костыль с фонарем.
А вот и корова. Рослая, темная, с крупными белыми пятнами по хребту. Она доверчива повернула к чужому человеку голову. Понюхала, пожевала просяще губами, отвернулась.
За дверью, ведущей из коровника в хату, послышался кашель, а потом неторопливые шаркающие шаги.
Дорофей бросился в дальний угол, где лежал ворох сена, зарылся в него.
Позванивая ведром, вошла в коровник невысокая худощавая женщина. Голова повязана полушалком. На плечи накинута телогрейка.
Дорофей едва сдержался, чтобы не броситься навстречу матери.
Корова шумно вздохнула и тихонько замычала.
- Ну, здорово, здорово! - проговорила. Домна Петровна. - Как ты тут ночевала-зоревала?
Она обмыла и вытерла корове вымя чистой тряпкой, села на скамеечку, и тугие струи молока зазвенели в белом ведре.
Закончили свои песни петухи. Посветлел дверной проем. Темнота уползла за Дунай, в плавни. На краю неба пробился алый родничок.
Дорофей затуманенными от слез глазами смотрел на мать, освещенную полосой света. Постарела! Глубокие морщины посекли и лоб, и подбородок, и даже нос. Только брови все те же - густые, сросшиеся на переносице, смолисто-черные. Все забыл сейчас Дорофей: где был, что делал, зачем явился на Дунай. Только любил мать, только добра желал ей.
- Мама!… - позвал он. - Матунюшка!…
То ли шепот его услышала Домна Петровна, то ли материнское сердце угадало, почувствовало близость сына - она бросила доить, тревожно насупилась, посмотрела в угол коровника, на ворох сена.
- Матуня!… Матуха!…
В самые лучшие дни своей жизни, в далеком детстве, Дорофей так называл мать. Матуня!… Матуха!… Матунюшка! Как заклинание произнес Дорофей сокровенные слова. Умолял о пощаде и вместе с тем властно требовал. Мать не имеет права не быть матерью.
- Господи Иисусе Христе!…
Домна Петровна вскочила. Верила своим ушам и не верила. Спину прохватывал ледяной озноб. Готовая смеяться от счастья и разрыдаться, смотрела в угол, на ворох сена, на темное пятно, похожее на человека.
- Маманя!… - Дорофей бросился к матери, целовал ее губы, щеки, шею, руки, голову.
Перевел дыхание, прижался мокрой щекой к ее щеке, зажмурился, тихонько всхлипывал.
- Ты?… Ты, Дорофеюшка?
Натруженные, не отдыхавшие шестьдесят лет руки Домны Петровны ощупывали сына. Нашли крупную родинку над правым ухом.
- Дитятко мое! Пришел!… Пробился!…
- Я к тебе, матунюшка, много лет пробиваюсь.
- И я… каждый день, каждую ночь ждала.
- Ну вот, дождалась. Здравствуй, матика!
- Здравствуй, роднуша!
Какая она маленькая, сухонькая и беззащитная. И как хорошо пахнет - яблоками, сухими травами, парным молоком.
Дорофей гладил мать по голове и плакал.
Корова, должно быть удивленная тем, что ее перестали доить, повернула голову к хозяйке, замычала.
Домна Петровна машинально потрепала корову по упругой атласной шее. А взгляд ее прикован к лицу сына. Смотрит на сорокалетнего Дорофея, вспоминает, каким он был. Вот он ищет жадными губами материнскую грудь; вот впервые улыбнулся; вот сделал первый шаг; вот бежит навстречу матери по берегу Дуная, босоногий, в красной рубахе, надутой ветром.
Вспомнила тот день и час, когда он появился на свет.
Родила его в рыбачьей лодке, на взморье. Перекусила пуповину, обмыла сына соленой морской водой, завернула в то, что оказалось под рукой, в свою рубаху, в рыбачью сеть.
- Мама, маманя!…
В коровнике совсем посветлело.
Шлепая по воде плицами колес, прошел рейсовый пароход.
С реки потянуло утренней свежестью.
С гоготом побежали в соседнем дворе тяжелые домашние гуси и, подлетывая, заспешили на привольные пастбища.
Дунайский фарватер розовел. Зоряно светились и крылья ветряка. Маячный огонь мигал тускло.
- Ну, маманя, говори прямо: всем я тут желанный? - спросил Дорофей.
- Всем, милый ты мой, не сомневайся! Ой, как ты дрожишь! Тебе холодно? Пойдем в тепло.
- А Мавра?… - Голос его осекся, дыхание прихватило. - Замуж не вышла?
- Не наговаривай на жену. Одна живет, да вот только…
- Ну?
- Не узнаешь ты ее.
- Что ж так? Постарела?
- Все сам увидишь, сынок… Пойдем.
Дорофей посмотрел на дверь, ведущую в дом.
- Долгонько спать любит. Раньше, бывало, до зари по двору бегала. Разбуди ее, предупреди.
- Нету ее дома.
- Где же?
- Уехала в Москву.
- Зачем ей Москва понадобилась?
- Понадобилась!
- Не заблудится?
- Мавра-то? - мать улыбнулась.
Насторожился Дорофей. Что-то тут не так.
- А ребята дома?
- И ребят нету.
- В школе?
- Это в их-то года?! Опомнись, отец! Старшему двадцатый пошел, младшему - восемнадцать.
- Где же они? На рыбалке?
- Хватай выше!
- Не понимаю. Чего-то недоговариваешь.
- Ох, сынок, десять коробов я тебе недоговариваю! - Она вытерла о ситцевый фартук руки. - Пойдем, в доме все расскажу… Не упирайся! Иди на свет божий, дай мне разглядеть тебя как следует.
- Постой, маманя! Нельзя мне на свету быть. С той стороны я сюда пробился!… Беглец.
Домна Петровна не ждала от сына таких слов. В глазах ее уже не светилось счастье. Они наполнились страхом.
- Беглец?… Откуда?… - прошептали похолодевшие губы, а руки безжизненно повисли.
- Границу нарушил. Под водой. В маске. Сделался жабой, чтобы вырваться домой. Ох, мама, и натерпелся!… По самые ноздри хлебнул горькой жизни. Невмоготу больше, вот и вернулся. Добром нельзя было, так я хитростью выкарабкался.
Домна Петровна окаменела, слушая сына.
- Известно, не помилуют власти, если узнают, что объявился я.
- Если узнают?… - переспросила Домна Петровна. - А разве ты скрываться хочешь?
Дорофей не сразу ответил. Подумал, сказал:
- Явлюсь с повинной. Только не сегодня. И не завтра. - Он схватил холодную, чужую руку матери, прижал к своему лицу. - Матунюшка, не осуждай! Не за свободную жизнь я цепляюсь. По вас стосковался. Насмотрюсь на тебя, на Мавру, на ребятишек, отведу душу, а потом… А пока никто и ничего не должен знать… На острове есть пограничники?
Мать незряче смотрела на сына, думала о своем.
- Я спрашиваю, на острове есть пограничники?
- Ты один?
- Что?
- Я пытаю, ты один вернулся с той стороны?
- Один. А что?
- Значит, с повинной?
- Ну да. Указ есть насчет помилования таких, как я, покаявшихся.
- А в чем виниться будешь?
- Границу перешел, закон нарушил.
- Всё?
- Понимаю!… Не веришь? Что ж, дело твое, спроваживай родного сына на тот свет.
- Что ты! - испугалась Домна Петровна. Руки ее обрели силу, потеплели. Схлынула с лица бледность. Обхватила Дорофея, прижалась к нему. - Верю! Если уж тебе не поверить, то лучше не жить. Чего ж мы тут прохлаждаемся? - всполошилась Домна Петровна. - Пойдем до хаты.
Он переступил порог и замер. Стоял, облокотившись о притолоку, и с изумлением рассматривал обстановку. Хата прежняя, а внутри…
- Проходи. Раздевайся. - Мать взяла его за руку, потащила к дивану, усадила… - Ну, вот ты и дома, сынок!
Тепло, а Дорофея все еще бьет дрожь. Мать поставила на стол графин с водкой, стакан, тарелку с яблоками.
- Замерз ты, как цуцик. Грейся!
Он налил полный стакан и выпил.
- Запасливые, хотя и без мужиков живете. Кто же из вас горькую пьет? Ты? Мавра?