Страница 13 из 53
— Э-м-м… Миссис Пеннингтон, — говорит Банни.
— Ты хотя бы примерно представляешь себе, насколько ты мне отвратителен?
— Миссис Пеннингтон, мне нужно с вами поговорить, — повторяет Банни, а сам думает: “Господи, да она сейчас взорвется”.
— Что? — шипит в ответ теща. Голос у нее образованный и культурный, но сейчас он искажен злобой.
— Ты хоть понимаешь, насколько глубоко мое презрение к тебе? Миссис Пеннингтон отпускает коляску, скручивает ладони в маленькие черные кулачки и выразительно колотит ими по своей горестной груди.
— Оно пронизывает меня до глубины костей! — рычит она.
— Мне нужна ваша помощь, — говорит Банни и тут же осознает, что совершил непоправимую ошибку. План, который он задумал прошлой ночью, лежа на диване (он никак не мог решиться на то, чтобы снова ночевать в спальне), показался ему чуть ли не гениальным, но теперь он и сам видит, что это была всего лишь его больная фантазия. Не стоило и пытаться. — Моя девочка лежит в могиле, и ты еще смеешь о чем-то меня просить?! Но Банни все же не теряет надежды. — Речь о вашем внуке, миссис Пеннингтон, — говорит он, и, хотя температура воздуха резко упала, по лицу Банни бежит тонкая струйка пота, и под мышками на рубашке проявляются темные влажные круги. Миссис Пеннингтон с силой ударяет ногой по тормозу на коляске мужа и, как в хичкоковском фильме, с головокружительной скоростью приближается к лицу Банни. — Ты вырвал ей сердце. Ты выжал из нее все соки. Моя маленькая жизнерадостная девочка… Ты день за днем убивал ее… Ты и твои шлюхи… Вы убили ее — задушили во сне… Банни нерешительно делает шаг назад, цепляется каблуком за бордюр дорожки, спотыкается, теряет равновесие, мир слегка кренится набок, и Банни думает: “Плохая все-таки была мысль”. — Она звонила мне и все рыдала, рыдала… Моя счастливая, счастливая девочка. Что ты с ней сделал! — снова шипит миссис Пеннингтон, и слезы беспрепятственно катятся по ее щекам. Ее муж с неожиданным проворством выкидывает руку и хватает Банни за запястье, судорожно сжимая свои плохо гнущиеся пальцы. Кожа на его руке красная и блестящая, и Банни смотрит на нее с отвращением.
— Ты был… ужасным… мужем, — говорит мистер Пеннингтон, и его когда-то красивое лицо бешено трясется на усталой веревочке вышедшей из строя и изогнувшейся вопросительным знаком шеи. Банни выпрямляется и наклоняется к мистеру Пеннингтону.
— Да вы говорите, — удивленно произносит он.
— Что? — взвизгивает миссис Пеннингтон. — Что ты сказал?
— Прошу прощения, — говорит Банни, мотает головой и поднимает обе руки в знак того, что берет свои слова обратно. — Просто я подумал, что вы, миссис Пеннингтон, могли бы на некоторое время забрать к себе Банни-младшего и позаботиться о внуке. Банни делает шаг вперед и произносит слова, которые крутятся на самых дальних краях его сознания уже не первый день и которые теперь рассылают слабый сигнал тревоги по всему его телу.
— Сам я не могу. Я не умею. Не знаю, что с ним делать. Миссис Пеннингтон качает головой.
— Бедный, бедный мальчик, — говорит она, и в голосе ее слышна искренняя тревога. — Все, что у него осталось, это ты… Великий Банни Манро…
— Возможно, миссис Пеннингтон, но… Она достает из кожаной сумки, висящей за спинкой инвалидного кресла, небольшой клетчатый плед и укрывает им колени мужа. Затем опускает спрятанные в перчатку пальцы на плечо мистеру Пеннингтону, и тот кладет подпрыгивающую и дергающуюся руку поверх ее ладони. — Все дело в том, Банни, — говорит миссис Пеннингтон, выплевывая его имя так, словно в нем одном уже есть что-то отвратительное. — Все дело в том, что, когда я смотрю на него, я вижу тебя. Сверлящая головная боль разместилась где-то прямо над правой бровью Банни. — Миссис Пеннингтон, я вас умоляю, — говорит он, но понимает, что напрасно теряет время. Она указывает на Банни пальцем и вперяет в него холодный, каменный взгляд. — Ты свинья, — говорит она. — Мерзкая, грязная свинья. И она отворачивается от него, будто не может больше ни секунды выносить его вида. Банни вдруг до смерти все это надоедает — кривые взгляды, немые укоры, откровенная враждебность всех вокруг — могучая волна обвинения, которую ему пришлось вынести за один этот день, и он говорит миссис Пеннингтон самым злобным голосом, на который только способен: — Что ж, большое спасибо, бабушка. Затем он оборачивается к прикованному к креслу мистеру Пеннигтону, который было собрался в возмущении поднять палец, и говорит: — Пока, Ромео.
— Стыдись, — произносит мистер Пеннингтон, почти не разжимая рта.
— Чего ж мне стыдиться, — удивляется Банни. — Я хотя бы задницу себе сам подтираю. И с этими словами он поворачивается и идет обратно по гравийной дорожке, вытирая пот с лица рукавом пиджака. Он видит, что Банни-младший тщетно пытается облить чайку водой из питьевого фонтанчика. Завидев отца, мальчик бросает это занятие и смотрит на миссис Пеннингтон, черной грудой горя нависшей над мужем. Он робко машет ей рукой.
— Пустая трата времени, — говорит Банни, втыкает в губы сигарету и яростно колотит себя по карманам в поисках “зиппо”.
— Что это с бабушкой такое? — спрашивает мальчик.
— Сказать тебе правду?
— Ну да, можно. Мальчик идет за отцом в сторону парковки, где стоит их “пунто”.
— Она гребаная сука, вот что с ней такое, — отвечает Банни и зажигает сигарету.
Банни-младший думает о том, как здорово было бы иметь темные очки вроде тех, что носит папа, черные панорамные стекла, которые полностью скрывали бы глаза и делали его похожим на насекомое. Из-за воспаленных век он вынужден моргать намного чаще, чем другие люди, и он все думает, что надо бы напомнить папе, чтобы тот купил ему специальные глазные капли, пока он окончательно не ослеп или типа того. Мальчик видит пульсирующую красную полосу на шее у отца и обращает внимание на то, с какой яростью он затягивается сигаретой и выдувает из носа дым. Он похож на мультяшного быка, или мексиканского торо, или кого-то еще вроде этого — так кажется Банни-младшему — и, наверное, сейчас не самое подходящее время для того, чтобы спрашивать про глазные капли.
Банни открывает “пунто”, бросает себя на водительское сиденье, и удар, с которым он захлопывает дверцу автомобиля, звучит так финально, что в этом даже слышится предупреждение — как будто бы на этом все и закончится. Он заводит “пунто” и не глядя, с отчаянностью самоубийцы выруливает в поток машин, где шестиосная бетономешалка налетает на него, бешено сигналя — тут бы все могло и закончиться, но бетономешалка не прерывает круговерти бренной жизни Банни и не приводит к его гибели — нет. Бетономешалка цвета бычьей крови и с огромными буквами “dudman” над лобовым стеклом проносится мимо, мелькнув загорелой татуированной рукой, свешенной из окна, и направляется дальше, на автобазу в Фишерсгейт. Банни и глазом не ведет.
Зато он ударом кулака включает приемник, из колонок раздается напыщенная классическая музыка, после чего Банни бьет по приемнику еще раз — пора бы этому чертову радио понять, кто тут главный! — и удачно попадает на коммерческую станцию, которая удивительным, чудесным образом окатывает его освещенной волнующим оптимизмом, сексуальной распущенностью и золотыми шортиками той самой песней. Весь гнев и раздражение со свистом выходят из Банни словно через подтекающий клапан, жар с его разгоряченного лица испаряется, он оборачивается к сыну и легонько стукает его по голове костяшками пальцев.
— Тот, кто говорит, что Бога нет, нагло врет! Врет так, как будто по горло набит дерьмом, — говорит он.
— Набит вонючим дерьмищем! — подхватывает мальчик и трет кулаками глаза.
— Набит десятью тоннами дымящегося навоза! — кричит Банни. — Нет, ну что за песня!
— Набит здоровенным ведром фекалий! — не унимается Банни-младший. Банни приподнимает от сиденья таз и подергивает им взад-вперед под воодушевленный технобит, чувствуя, как музыка целенаправленно устремляется в основание его позвоночника, а затем разрывается во все стороны с такой теплотой, что Банни кажется, будто он обмочился, или родил, или кончил в штаны, или что-то вроде того.