Страница 24 из 68
– Когда я была маленькой – пяти или, может, шести лет, – у нас как-то ночью загорелся сарай, в котором мы держали лошадей и коров. Он горел очень быстро, и у нас не было времени вывести коров, но у лошадей был свой, отдельный выход, всегда открытый, чтобы они могли в любой момент вбежать внутрь или выбежать наружу, спасаясь от гнуса. Так вот, все было в огне, бревна падали, коровы, сгорая заживо, мычали от муки – и сквозь большие открытые ворота было видно лошадей, сбившихся в кучу среди пламени и дыма; они кричали, лягали друг друга и смотрели на меня через ворота, из которых они выбегали по сотне раз за день.
Шарон ушла, а Энни стояла и смотрела на темный задний двор, на протянутую в углу веревку для сушки белья, на растущие вдоль забора циннии. Она чувствовала себя немного глупо, высматривая в темноте вооруженных солдат, идущих ее убивать. Это вдруг показалось ей таким невероятным, что в мозгу у нее что-то сдвинулось, и она подумала, что это попросту слишком нелепо для того, чтобы оказаться правдой. Там, где висят веревки для сушки белья и растут циннии, не может быть никаких солдат – а если они все же есть, то точно не собираются никого убивать. Они слишком паникуют, делают поспешные выводы, идут на поводу у паранойи Грейс, в то время как здесь абсолютно безопасно…
А затем она закрыла глаза и увидела горящий сарай – и отчаянно захотела выбраться из этого дома, не задерживаясь тут ни одной лишней секунды.
Через три минуты они, собравшись у входной двери и приникнув лицами к вырезанному в верхней части двери окошку, напряженно вглядывались в темноту за стеклом. Ничего видно не было – только небо чуть светлело над верхушками возвышающихся над городом деревьев, свидетельствуя о том, что где-то за пределами видимости взошла луна. Она, судя по всему, висела в небе уже довольно высоко, так как на траве перед домом начала проявляться тень от заслоняющего ее здания кафе.
А затем часть тени сдвинулась.
Грейс застыла, опасаясь отвести взгляд, опасаясь моргнуть, – но все было спокойно, неподвижно. Может, ее подводят уставшие глаза – или ветер, чужой в этом затаившем дыхание воздухе, пошевелил какой-нибудь листок на кусте. Но Энни и Шарон тоже это видели и уже крадутся к ведущей в подвал двери, бесшумно спускаются по лестнице. Грейс последовала за ними. Задержавшись на верхней ступеньке, она стала закрывать за собой дверь. Неужели она скрипела, когда Грейс открывала ее? Она не помнила.
А снаружи дома две сливающиеся в одну тени переместились к входной двери и, разделившись, распластались по стене по обе стороны от нее. Под нажимом их спин с мягким хрустом полопались пузыри вздувшейся краски, и ее фрагменты, словно мелкие листья, посыпались на цементный пол.
Грейс застыла – дверь оставалась приоткрытой на ладонь. В этом безмолвном, словно ватой обложенном городе, где абсолютная тишина прерывалась изредка, но основательно – автоматным огнем, ревом моторов и голосами не боящихся шуметь солдат, – доносящееся от входной двери шуршание вызывало ужас именно тем, что было едва слышным. Текли секунды – почти минута, – но больше никаких звуков. Грейс медленно выдохнула, спустилась на ступеньку вниз и закрыла за собой дверь. Язычок замка вошел в паз с едва слышным щелчком.
Снаружи дома, на крыльце, одна из голов дернулась. Темная фигура передвинулась ближе к двери, чтобы лучше слышать. Напарник взглянул на него и вопросительно вскинул брови: «Что-нибудь услышал?»
Они прислушались, глядя друг на друга прищуренными глазами и сжимая автоматические винтовки мокрыми от пота ладонями. Мысленно досчитав до шестидесяти, они бесшумно проникли в дом. Стволы их автоматов в синхронном противоходе двигались по двум смертоносным дугам.
В подвале Шарон и Энни дожидались Грейс, стоя по обе стороны деревянной двери, за которой шла наверх, к наклонной противоштормовой двери, бетонная лестница, выводящая на задний двор. Они не попытались открыть ее сами – то ли до последнего не решались зашуметь, то ли просто боялись того, что могло ждать их с другой стороны.
Грейс взялась за шарообразную металлическую дверную ручку и застыла, услышав, как над головой скрипнула половица.
Все трое замерли в напряженных позах, заведя глаза к потолку. Они ни секунды не размышляли о причине того, из-за чего возник этот долгий зловещий скрип, – потом целую минуту не было слышно ни звука, но им достаточно было и этого одного, чтобы понять: наверху кто-то есть.
Через несколько секунд Грейс почувствовала дуновение – детский выдох, легко коснувшийся разгоряченной кожи лица. «Движение воздуха! Движение воздуха!» – сигнализацией ревела в голове мысль.
Кто-то в доме открыл дверь в подвал.
Женщины неподвижно стояли в темном подвале, а на нити времени между тем собирались капли молчания. Грейс, обернувшись через плечо в сторону лестницы, прислушивалась, ждала. Покоящийся в ее правой руке «сиг» наливался тяжестью.
Они наверху. Мужчины с оружием, гораздо более эффективным, чем этот маленький пистолет. Стоят перед лестницей, гадают, не заскрипят ли под их весом деревянные ступени, прислушиваются, не донесется ли снизу какого-либо звука. Готовятся к спуску.
И когда она наконец услышала его – легкий-легкий, тихий-тихий не удар даже, а звук контакта резиновой подошвы с деревом лестницы, – волна напряжения сразу схлынула.
Первый шаг.
Грейс начала поворачивать ручку…
Второй шаг.
…дальше по часовой стрелке, в абсолютной, прекрасной тишине…
Третья ступенька скрипнула – как раз тогда, когда язычок замка вышел из паза, и дверь, влекомая рукой Грейс, медленно открылась внутрь – совсем чуть-чуть, только чтобы выпустить Шарон – бесшумно, бесшумно…
Грейс не услышала следующего шага, но она точно определила момент, когда ботинок коснулся лестницы, – она почувствовала это так же ясно, как если бы он опустился не на дерево четвертой ступеньки, а ей на грудь…
Шарон проскользнула в приотворенную дверь, словно бесплотный дух. Она пригнулась и почти на четвереньках преодолела первые несколько ступеней бетонной лестницы, затем прижалась к стене. Присутствие над головой наклонной двери давило на нее невидимым грузом. За шершавую нижнюю поверхность двери зацепились несколько волосков – и покинули голову со звуком рвущейся тонкой нити.
Достигнув запредельных для себя высот грации, Энни последовала за Шарон – словно вода, которой вдруг вздумалось течь вверх. Она прижалась к стене рядом с Шарон. Каждая ее мышца стонала от напряжения.
Бесшумно примкнув к Шарон и Энни, Грейс ощутила, как тяжело совокупная масса трех их тел осела в маленьком закрытом помещении. Она повернулась и осторожно закрыла дверь. Сколько ступеней они прошли? Может, они уже внизу, на земляном полу? Уже видят дверь? Стиснув зубы, она начала по миллиметру отпускать ручку, чтобы язычок замка снова вошел в паз.
И услышала их с другой стороны двери.
Шарон мгновенно вскинула руки и прижала их к наклонной двери над головой. С другой стороны вертикальной подвальной двери слышались голоса – кто-то разговаривал, не опасаясь больше выдать себя. Очевидно, они решили, что в здании никого нет. Она не могла различить слова в неровном бормотании, заглушаемом тяжелой деревянной дверью. Глупцы. Глупцы, глупцы. Они не посмотрели за дверью номер два. Пока не посмотрели. Напрягая мышцы живота, она подняла дверь на дюйм, потом еще на дюйм, и еще.
Когда ломоть наружного воздуха проник в косой колодец лестницы, Энни подняла глаза, затем выпрямилась и высунула голову в ночь. «Глупо, – подумала она. – А что ты будешь делать, если здесь кто-нибудь есть? Нырнешь обратно и загадаешь, кто найдет тебя первым – ребята снизу или ребята сверху?» Теперь торопясь, она преодолела оставшиеся ступеньки и, развернувшись, придержала тяжелую дверь, пока выбирались Шарон и Грейс. Разделив вес двери на троих, они осторожно опустили ее на место. Она бесшумно успокоилась в своей раме. Не успели они распрямиться, как услышали, как открылась внутренняя дверь, и низкий голос, отделенный от их ушей всего тремя футами пространства и деревянной крышкой и потому ясно различимый, сказал: