Сулла

В ответ на это в суде была предпринята контратака, причем обвинение тоже апеллировало к событиям восьмилетней давности и приписывало обвиняемому то же самое преступление, в котором пытались уличить Цепиона. Речь шла о Гае Норбане, который в 103 году вел активную атаку на Цепиона-старшего с применением насильственных действий. Теперь ему были вменены в вину насилие и пренебрежение трибунским вето (Цицерон. Об ораторе. П. 107–109, 197–199; Валерий Максим. VIII. 5. 2). Обвинителями выступили молодой Публий Сульпиций[580] и почтенный уже к тому времени Марк Эмилий Скавр (Цицерон. Об ораторе. П. 89; 107–109; 203; Об обязанностях. П. 49; Апулей. Апология. 66; Валерий Максим. VIII. 5. 2). Совершенно неожиданно для лучших граждан в защиту этого, по выражению Цицерона, «мятежного и ни к чему не пригодного гражданина» (Об обязанностях. П. 49) выступил известный оратор Марк Антоний. Это делается понятным, если вспомнить, что Норбан в свое время был квестором Антония и его защита была непреложным долгом последнего («Ведь он, по завету предков, должен быть мне вместо сына», – говорит Антоний в диалоге Цицерона «Об ораторе» (П. 200), даже если и не была ему по сердцу. Во всяком случае, неудача судебного преследования и оправдание Норбана отнюдь не помешали Антонию сохранить добрые отношения с его главным обвинителем, Публием Сульпицием.[581]

Вероятно, можно согласиться с утверждением, что эти процессы показали неэффективность старых методов политической борьбы при помощи судебных обвинений: какой в них оставался смысл, если приговор можно было предвидеть с самого начала? Именно это побудило правящую олигархию вновь заговорить о судебной реформе; непосредственным предлогом здесь послужило знаменитое дело Публия Рутилия Руфа.[582] Началось оно с наместничества в Азии великого понтифика Квинта Муция Сцеволы (консула 95 года), легатом которого был Рутилий.[583] Об этом наместничестве сохранились самые восторженные отзывы примерно такого характера: «Немалой была и блестящая слава Кв. Сцеволы, коллеги Л. Красса по консулату, управлявшего Азией столь безупречно и столь твердо, что сенат своим декретом объявил впредь Сцеволу образцом и нормой исполнения служебных обязанностей для отправляющихся в эту провинцию магистратов» (Валерий Максим. VIII. 15. 6)**. Нелишне добавить, что это «безупречное управление» длилось всего девять месяцев (Цицерон. Письма к Аттику. V. 17. 5), после чего Сцевола отбыл в Рим, оставив дела на попечение Рутилия Руфа. Однако он успел сделать очень многое, издав, в частности, тщательно продуманный эдикт, в котором, среди прочего, гарантировал грекам суд по их собственным законам в тех делах, которые не касаются римлян (Цицерон. Письма к Аттику. VI. 1. 15).

Сцевола был образцово-показательным наместником, а потому пресекал злоупотребления, которые позволяли себе в провинции римские публиканы и их агенты, что навлекло на него особую ярость вовлеченного в деловые операции всадничества. Однако сам он избежал преследования по причинам, которые остаются неясными. Скорее всего, его спасло не только высокое положение, на которое, как правило, всё списывают.[584] Во-первых, высокое положение само по себе не давало гарантий от осуждения, а во-вторых, таковым мог похвастаться и Рутилий – не рядовой сенатор, а консуляр. И все же он был более удобной мишенью, чем куда более знатный Сцевола.[585] Возможно, дело в том, что последний всего лишь подготовил и издал эдикт, а его практическое осуществление выпало на долю Рутилия. Всадники же на его примере хотели продемонстрировать свою власть в судах тем, кто не хотел с ними считаться.[586]

Своего они добились – дело Рутилия действительно стало «образцом» и вошло в поговорку, но как символ неправого суда и осуждения невиновного.[587] Обвинителем выступил некий Апиций, про которого говорили, что он превзошел мотовством целый свет (Афиней. IV 168d). Обычно считают, что таким образом наносился удар по одной из основных фигур в группировке Метеллов, но уже давно отмечено, что эта группировка применительно к 90-м годам является фикцией, изобретением современных историков – в это время на политической арене нет ни одного сколько-нибудь заметного Метелла.[588] Рутилий в этом смысле был одинокой фигурой: его старый патрон, Метелл Нумидийский, с которым он делил тяготы кампании против Югурты, сошел с политической арены, а завести новые связи с представителями наиболее влиятельных семей он, видимо, не смог.[589] Поэтому в суде его защищали всего два человека – Муций Сцевола и его собственный юный племянник Гай Аврелий Котта. Сам Рутилий Руф, подражая Сократу, не стал умолять судей о снисхождении и прибегать к риторическим ухищрениям, одеваться в рубище, приводить на суд рыдающих родственников, как делали многие, а просто изложил аргументы в свою защиту (Цицерон. Об ораторе. I. 228–229). Но в любом случае приговор был предрешен: Рутилия признали виновным и приговорили к конфискации имущества и изгнанию (Цицерон. О природе богов. III. 80; 86; Сенека. О провидении. 3. 4, 7; Дион Кассий. XXVIII. 97. 2–3). Таким образом, это был первый обвинительный приговор, вынесенный всадническим судом за длительное время.[590]

Это было странное изгнание: Рутилий отправился в ту самую провинцию, за «вымогательства» в которой его привлекли к суду, – и там ему организовали пышную встречу, так что в итоге, как замечает Дион Кассий, полученные дары принесли ему еще большее состояние, чем то, которое было у него конфисковано. Сначала он обосновался в Митилене на Лесбосе, где и пережил учиненную Митридатом в 88 году резню его соотечественников. Затем Рутилий перебрался в Смирну, где и провел остаток жизни, не выказывая никакого стремления вернуться в Рим (XXVIII. 97. 4; см. также: Валерий Максим. П. 10. 5; Цицерон. За Рабирия Постума. 27).

Дело Рутилия Руфа окончательно разрушило то хрупкое согласие между всадниками и лидерами сената, которое, как кажется, на время установилось после гибели Сатурнина.[591] Как впоследствии напишет Цицерон, «суды были в руках всаднического сословия, и после осуждения П. Рутилия никто не казался столь невинным, чтобы их не бояться» (За Скавра. 2)**. Удивляться этому страху не приходится: под судом оказался сам принцепс сената Марк Эмилий Скавр, обвинителем которого выступил Квинт Сервилий Цепион. Причиной была, согласно Асконию, какая-то «ненависть из-за посольства в Азию»; возможно, основанием для этой ненависти были слухи о том, что Скавр получил взятку от Митридата. Дело, правда, закончилось ничем – Скавр выдвинул против Цепиона встречное обвинение, которое должно было рассматриваться раньше его собственного дела (Цицерон. За Скавра. 2; Асконий. 21 С; Валерий Максим. III. 7. 8). Результатом было то, что patres почувствовали свою уязвимость перед всадническими судами, и вновь серьезно встал вопрос о судебной реформе.

Вот в такой обстановке оказался вернувшийся с Востока Сулла – причем нет особой разницы, произошло это в 95 или 91 году: в первом случае он оказывался в эпицентре борьбы, развернувшейся вокруг процессов Цепиона и Норбана, во втором – в нервозной обстановке, сложившейся после осуждения Рутилия и судебных нападок на Скавра. Он и сам едва не попал под суд. «По возвращении Суллы в Рим Цензорин обвинил его во взяточничестве, потому что из дружественного и союзного царства он вернулся с большой суммой денег, собранной вопреки закону», – сообщает наш основной источник, Плутарх (Сулла. 5.12).[592] Кто такой был этот Цензорин и почему он выдвинул обвинение?

580

Мы разделяем точку зрения X. Б. Мэттингли, который считает, что П. Сульпиций (речь идет о плебейском трибуне 88 года) не имел когномена «Руф» (Mattingly Н. В. The Consilium of Cn. Pompeius Strabo in 89 B.C. // Athenaeum. Vol. 53. 1975. P. 264–266).

581

Gruen E. S. Political Prosecutions… P. 47.

582

Ibid. P. 52.

583

Точной датировки этого наместничества нет. Э. Бэдиан обосновал дату 94 год (Badian Е. Q. Mucius Scaevola and the Province of Asia // Athenaeum. N.S. Vol. 34. 1956. P. 104–112), но сравнительно недавно P. Кэллет-Маркс высказал ряд соображений в пользу 98/97 года, бытовавших до статьи Бэдиана (Kallet-Marx R. Asconius 14–15 Clark and the Date of Q. Mucius Scaevola’s Command in Asia // CPh. Vol. 84. 1989. P. 305–312). В любом случае процесс Рутилия приходится на вторую половину 90-х годов, либо на 94-й (по Р. Кэллет-Марксу), либо на 92 год (традиционная датировка).

584

Так это трактовал, например, еще Т. Моммзен. См.: Моммзен Т. Указ. соч. Т. П. С. 156.

585

Kallet-Marx R. The Trial of Rutilius Rufus // Phoenix. Vol. 90. 1990. P. 137.

586

Gruen E. S. Political Prosecutions… P. 55. Конечно, нельзя исключить и такой вариант: Рутилий вовсе не был столь безгрешен, как это обычно изображается. Но, поскольку наша информация восходит к его мемуарам, все представлено в наиболее благоприятном для него свете (Kallet-Marx R. The Trial of Rutilius Rufus. P. 123, 137).

587

См.: Веллей Патеркул. П. 13. 2; Ливии. Периоха 70; Валерий Максим. П. 10. 5; Орозий. V. 17. 12; Дион Кассий. XXVIII. 97.

588

Meier Chr. Res publica amissa. Eine Studie zu Verfassung und Geschichte der spaten romischen Republik. Wiesbaden, 1988. S. 220. Anm. 86; S. 264. Anm. 359. См. также: Kallet-Marx R. The Trial of Rutilius Rufus. P. 130 f. Однако это не значит, что в некоторых случаях Метеллы не выступали единым фронтом – например, когда речь шла о возвращении из изгнания Метелла Нумидийского. Но это были именно случаи.

589

Kallet-Marx R. The Trial of Rutilius Rufus. P. 134. Справедливости ради стоит отметить, что Рутилий отклонил предложения Антония и Красса написать для него защитную речь (Цицерон. Брут. 115).

590

Gruen Е. S. Political Prosecutions… P. 55.

591

Badian E. Q. Mucius Scaevola… P. 117.

592

Сообщение Плутарха об обвинении Суллы в получении взяток подтверждается данными из сочинения астролога IV века н. э. Фирми-ка Матерна «Наука» (I. 7. 28): «Того, которого, как мы узнавали, отвергли при соискании претуры, которому строжайший Цензорин истинными и надежными обвинениями укорял за ограбленную провинцию»**. Разумеется, такая характеристика Цензорина полностью остается на совести автора и не восходит к Саллюстию, на которого он опирается при своем изложении карьеры Суллы.