Страница 100 из 160
— Дайте мне пройтись.
Еще через полчаса по лаборатории элегично бродил, в чем мать родила, рослый молодец, суясь куда ни попадя, ко всем приставая с вопросами. Он разглядыл одно, трогал другое, изучал третье. И делал все одновременно. И время от времени сыпал искрами. Учился. Старался использовать свое тело всеми возможными способами. Тело отзывалось на его команды ловкой координацией, которая удовлетворила всех присутствующих. Только, бывало, нет-нет, да кто-нибудь вскрикнет удодом, и — хва-ать горлом водички с сердечной таблеткою.
Браф тоже находился в приподнятом настроении. Он думал, сходит с ума. Наблюдал, фиксировал для истории, много записывал. Наконец потребовал приходящую няню, для дитятко, и бригаду спасателей, для себя, разумеется.
— С таким мозгом как у тебя, Гермес, и с твоим нынешним телом мы сумели бы превратить тебя в величайшего ученого. В физхимика, скажем. Немного учебы, несколько научных хитростей, экзамены и все такое прочее, не успеешь заметить — и уже с дипломом. Ты бы мне здесь очень пригодился.
— Да, — вмешался Ходжес. — Из него бы получился отличный биохимик. Вы только представьте себе, что бы для нас значило его удивительное чувство восприятия? Он воспринял и способен разложить по группам степени влияния лекарственных средств на человеческий организм. Это — клад… Ах, дитятко.
Высказал свое мнение и Диксон.
— Как химик-органик могу сказать одно. Нету слов. Представьте, что все это означает в плане анализа и синтеза новых соединений. Но, собственно, почему бы ему и не посвятить себя всем трем наукам? Он же — универсален. Кто нам действительно нужен, так это человек, который смог бы координировать работы в самых разных областях. Гермес в этом смысле просто идеальная кандидатура. — Он принес старые брюки, в пятнах от кислоты, но без дыр, но Гермес не сразу же стал натягивать их на себя. Это было осложнение, о котором никто не подумал. Идеальный человек не видел причин, чтобы скрывать свое новое тело, которым так гордился. Но ученые настояли. Ассистент-координатор не должен в разгаре трудов над великим сверкать голою задницей. Да и лаборантки могут зайти… неудобно получится…
Сказать надо, идея Диксона о координаторстве сразу пришлась по душе доктору Брафу.
— Работать с нами уже через несколько лет! Для науки это будет иметь огромное значение! Совет директоров не сможет отказать в приеме на работу, если ты внушишь этим пустоголовым хоть немного здравых мыслей.
Гермес обдумал услышанное, и перспектива показалась ему весьма привлекательной. Вот только Тане это, возможно, не понравится. Прежде, чем принимать какое-либо глобальное решение, ему придется увидеться с ней. Разумеется, теперь, когда он стал настоящим, из резиновой фигурки смешного бога превратился в человека с возможностями богов, она не сможет отвергнуть его.
В этот момент его размышления были прерваны раздавшимся от дверей детским голоском.
— Папулькин, ты здесь?
Дверь распахнулась и в лабораторию козликом вбежала Китти Браф. В кудряшках, воланчиках и бантах, нежная, сладкая, воздушная, вроде кукольной феи.
— Китти, что ты здесь делаешь? — раздраженно спросил Браф. — Я занят.
— Но меня послала мама, — жалобно ответила малышка. — Она велела передать тебе вот эту телеграмму.
Браф взял телеграмму и прочитал. Лицо его несколько просветлело.
— Какая удача, — сказал он, передавая листок Гермесу. Никогда бы не подумал, что Таня сделает удачный выбор.
Телеграмма была очень простой, как и большинство телеграмм. Она гласила:
ВЫШЛА ЗАМУЖ УИЛЛА ЯНГА УЕХАЛИ МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ МИЛЛСБУРГ ТЧК ОЧЕНЬ СЧАСТЛИВА ТЧК ЛЮБОВЬЮ ТАНЯ
В этот-то миг радужные надежды только что созданного человека кувырком полетели в пропасть. Он погиб. Едва родившись. Точно изо рта у него вынули воздух, самою судьбой определенный для жизненно важного, самого лучшего, благотворного вздоха. Убили. Подставили.
Тем не менее, он почему-то почувствовал себя гораздо лучше, чем должен бы. Судя по обстоятельствам. Он стал человеком. Он теперь был. Есть. Гермес вернул телеграмму Брафу с тяжелым вздохом, который был искренним лишь отчасти. И тут Китти в первый раз заметила его. Ахнула, округлив глаза. Потом поправила гольфик и восторженно пискнула:
— Какой вы красивый! Папулькин, как здорово, что я зашла! Как вас зовут, скажите на милость?
Сердце Гермеса, как яблоко с ветки потянулось к ней, подпрыгивая и дрожа. Странная нежность к волшебному созданию овладела им. Вот как был новосозданный человек еще неопытен, как незащищен и как падок на неизвестные для него, чистые, незапятнанные впечатления. Он нагнулся, поднял девчушку с пола своими сильными молодыми руками и погладил по шелковистой головке.
— Маленький бог, Китти. Я твой маленький бог. Гермес в новом облике. Твой папулькин дал мне большое тело. Ну как, нравится?
Она прильнула к нему и прошептала:
— М-м-м…Пожалуй, да. — С ее точки зрения — для папулькина не было ничего невозможного.
Гермес повернулся к трем наблюдавшим за ними ученым.
— Доктор Браф, я решил все же принять ваше предложение. Вначале как-то не понял. Теперь разобрался с эмоциями. Невероятное везение. Мне страшно, страшно повезло оказаться здесь в нужное время. Я просто мечтаю работать со всеми вами здесь, в Кортоне.
— Отлично, мой мальчик. Верно, Хайрам?
Они обступили его, тряся его и ощупывая. А он, как полный идиот, буквально купался в лести их уважительного отношения, в водовороте восторгов. Но в основном — его мысли были почему-то сосредоточены на девочке с каштановыми кудряшками. И этими умными темными глазками, в которых мерцали знакомые, как у Тани, искорки. Китти. Китти Браф.
А ведь кроме всего прочего, она была единственным чуществом, проявившим к нему и нежность, и участие. Ее маленький ум был открыт, добр и честен. А через каких-нибудь десять лет… О, она станет очаровательной женщиной, сможет понять и почувствовать то, что сейчас видится, вроде как через стекло.
Всего десять лет подождать. И ведь он, бог великих удач в человеческом теле, сам еще не больно и стар. Значит, все так. Значит, теперь ему, потерявшему было, и свет, и направление, и вообще, переставшему видеть дорогу, есть теперь на что надеяться и во что, сокровенное, верить. И он обойдется без Тани Браф.
ИБО Я НАРОД РЕВНОСТНЫЙ И РЕВНУЮЩИЙ
…задрожат стерегущие дом и согнутся мужи силы… и запираться будут двери на улицу, когда замолкнет звук жерновов…и высоты будут им страшны и на дороге ужасы; и зацветет миндаль… ибо отходит человек в вечный дом свой и готовы окружить его по улице плакальщицы.
Под непрерывный оглушительный грохот инопланетной ракеты Его Преподобие Амос Стронг вернулся на кафедру.
Он слегка распрямил свои угловатые, худые плечи; и складки на его щеках стали резче. На мгновение он почувствовал, что колеблется, и замер, взгляд его темных глаз из-под кустистых бровей был обращен вверх. Затем он двинулся вперед и бросил распечатанный конверт, телеграмму и записи на кафедру. Его жилистые руки с узловатыми запястьями сильно дрожали. Его взгляд невольно устремился к скамье. Обычно там сидела его жена, но он вспомнил, что в этот раз Руфи там нет. Она задержалась, чтобы получить письмо и прочесть его, прежде чем отдать Амосу — и теперь не успела приехать.
Это показалось ему странным: вот уже почти тридцать лет — с тех пор, как родился Ричард — она ни разу не пропустила службы. Грохот сменился свистом, и ракета исчезла за горизонтом. Амос шагнул вперед, держась обеими руками за пыльную поверхность неустойчивой кафедры, и откашлялся, придавая голосу нужное звучание.
— Только что я получил окончательное подтверждение того, что мой сын был убит в битве за Луну, — сообщил он своей растерянной пастве.
Впервые его речь нарушел глухой ропот присутствующих.