Страница 63 из 71
В последний день августа 1648 года в огромном кафедральном соборе Севильи под дождем поцелуев и цветов дон Мигель де Маньяра венчался с Херонимой де Мендоза в присутствии всей испанской знати. Мантильи всех красавиц были влажны от слез, им ничего не оставалось делать теперь, как удаляться в монастырь, потому что Дон-Жуан предпочел жизнь с одной единственной…
Грандиозные праздники прошли очень пристойно. Мигель и Херонима были счастливы. Они по-настоящему любили друг друга, но для Мигеля эта любовь приобретала все более сакральный характер, становилась своего рода религией, безумием. Жизнь, которую он стал вести с первого же дня брака, была прямой противоположностью годам юности. Он стал продолжать все дела отца, вошел в совет города и делил свое время между работой и женой.
В основном они жили в дворцах Лека и Маньяра в Севилье, но часто выезжали и в замок де Монтексак в провинции Серанья. Херонима не любила ни шумное общество, ни город. Ей нравилась природа, птицы, открытый простор. Она говорила, что город дышит грехом…
Рядом с ней Мигель познал всю сладость жизни в любви, но он занимался и делами. Херонима была мудра и умела, под ее ненавязчивым руководством Мигель принял участие в самом выгодном тогда в Испании деле: в те времена золото из Америки текло такой мощной волной, что парализовало всю экономику. Выгодно было вкладывать во флот, курсировавший между материками. Он так и поступил, удача сопутствовала ему. И все могло бы и дальше быть так же прекрасно, если бы два несчастья не пришли одно за другим… Здоровье Херонимы всегда было слабым и хрупким и не позволяло ей познать радости материнства. Она очень страдала от этого, а Мигель утешал ее.
– Я могу сказать тебе: я не смогу любить тебя так же, если появится ребенок: я буду ревновать к нему…
– Ревновать? К нашему ребенку?
– Я буду ревновать тебя ко всему, что нас может отдалить, что оторвет твои мысли от меня…
– Какой ты глупый, Мигель!.. Он, это будешь опять ты…
Херонима улыбнулась и положила золотую головку на плечо мужу. Так они сидели долго, не шелохнувшись… Счастье, неизменное и полное, длившееся больше двенадцати лет… и оборвавшееся внезапно, как удар грома среди ясного неба. В начале сентября 1661 года она почувствовала легкое недомогание… 13. числа, в самой середине ночи, она заснула, как всегда в объятиях Мигеля, полубезумного от горя.
Ее последние слова были обещанием встречи:
– Мы встретимся… на небесах, мой любимый, – прошептала она.
В страшном отчаянии и невыразимой тоске припал Мигель к неподвижному телу. Он чувствовал себя брошенным, фатально одиноким, в пустыне… Ангел поднялся на небо, на небо, которое навсегда закрыто от него, самого страшного грешника в мире…
Много дней падавший снег и ледяной ветер, казалось, превратили маленький монастырь в Серанье в монастырь Снегов. Мерные глухие удары колокола… По двое из палат выходят монахи и направляются к церкви. Они съежились от холода, идут, опустив головы и засунув руки в рукава, мерно, в такт шагам, качаются четки… Приблизившийся первым, видит, что дверь в церковь не заперта. Аббат поднимает голову и смотрит на того, кто идет рядом с ним.
– Боже мой!.. Он опять там!.. – шепчет он. Войдя в храм, он тут же видит в тусклом свете нескольких свечей скорбную фигуру в черном, приникшую к подножию большого саркофага белого мрамора. Рыдания сотрясают тело человека, ужасающие стоны рвутся из груди…
Остановив процессию у входа в церковь, аббат один приближается к человеку и кладет ему руку на плечо.
– Сын мой… будьте благоразумны… вы себя медленно убиваете…
Мигель де Маньяра поднимает к нему искаженное страданием лицо, незрячие глаза с застывшей мукой. Он шевелит губами, но теперь ни звука не срывается с его губ. Аббат мягко берет его за плечи, пытаясь поднять с колен. Но он сопротивляется, не в состоянии оторваться от камня.
– Она там, святой отец… она там, она… Херонима!.. Моя нежная жена!..
– Это только ее мертвое тело, сын мой, ничего больше…
. – Ничего больше? Ее светящееся лицо… волосы, подобные самому солнцу… белое изящное тело… Все это, вы знаете, что все в этом белом мраморе… Вы знаете, какая омерзительная вещь смерть? Страшный палач, и я ничего не могу, ничего против него…
Он вцепился в мрамор так, что пальцы оставили красный след на белом камне. Аббат снова взял его за плечи.
– Вы не должны думать об этом, сын мой… Тело – это только грязь. Душа все освещает и оживляет…
Но Мигель с отчаянием качает головой.
– Ничего нет… падре… – затем снова добавляет: – Ничего… вы увидите… ничего нет!
Входят монахи, капюшоны совсем закрывают их лица. Аббат поднимает Мигеля под руки, ставит на ноги и, поддерживая, отводит.
– Идите, сын мой!.. Страдание ослепило вас… Вот уже шесть месяцев как ваша горячо любимая жена здесь… в мире, который вы не должны нарушать… Нужно возвращаться к жизни…
Обитателям монастыря казалось, что они видят призрак. Мигель де Маньяра уже перестал походить на человека. Тело его совсем высохло, и черные широкие одежды свободно развевались на ветру, точь-в-точь как у привидения, а огромные черные глаза были обращены куда-то в неземное.
Он заперся в замке, по-прежнему обряженном в траурный креп, с занавешенными окнами, и проводил свои дни либо сидя без движения перед большим портретом Херонимы, либо рыдая на ее могиле. Он ни к кому не обращался, не спал, практически не ел. Выходил только глухой ночью и бродил по улицам, с глазами полными слез, поверяя пустым улицам скорбь своего сердца. Дон Мигель был страшно изможден, но по-прежнему очень красив…
Но скоро рассудок его так ослаб, что начались галлюцинации.
Однажды ночью, когда он бродил под церковными стенами, ему вдруг привиделась странная процессия, медленно и бесшумно спускающаяся по улице. Эти люди не молились и не делали ни одного движения – словно плыли по воздуху. Все они были одеты в черное, черные покрывала и капюшоны прикрывали их лица так, что нельзя было видеть их мертвые глаза. Посреди них по воздуху медленно плыли носилки, покрытые черным драпом… Процессия повернула к церкви, и Мигель пошел навстречу, желая присоединиться к поздней церемонии.
– Какого святого вы несете? – спросил он одного из участников.
Могильный голос ответил:
– Мы предаем земле дона Мигеля де Маньяру… Мигель замер от ужаса, волосы зашевелились у него на голове. Он бросился к носилкам и сорвал драп. Ужасный крик вырвался из его груди: он увидел свое собственное лицо…
На рассвете солдаты алькада нашли его без сознания на ступенях церкви.
В другой раз, прекрасной теплой летней ночью, он искал прохлады в апельсиновом саду, недалеко от кафедрального собора. Светлой лунной ночью Мигелю было несколько легче. Усталый, он прислонился к колонне аркады, слушая шелест листвы, журчание прохладной воды и считая апельсиновые деревья. Вдалеке раздался голос сирены, возвещающей полночь, и сразу за ней, чуть ближе, несколько аккордов на гитаре.
Неожиданно из-за деревьев вышла женщина и быстро пошла через сад. Она была маленькая, изящная, и сердце Мигеля забилось быстрее. Эта женщина… она шла походкой Херонимы… точно так: высоко подняв голову, легко и быстро, и с той же самой неповторимой привычкой время от времени слегка наклонять голову к правому плечу…
Мигель бросился бежать. Женщина не обернулась, не ускорила шаг. Она направилась ко входу в собор и вошла в тень… Но ноги отказывали Мигелю, собрав последние силы, он крикнул:
– Сеньора… Прошу вас…
Женщина обернулась. И Мигель увидел усмехающуюся маску смерти. Он издал душераздирающий вой.
– Вам нужно заботиться о своей душе, а не о теле, сын мой.
Над ним склонилось доброе юное лицо священника. Мигель перевел взгляд на портрет Херонимы и тяжко вздохнул.