Страница 25 из 42
— А не сдается, казаче, что одного твоего желания маловато? — усмехнулся в бороду Сидоров. — Сам поведал, что зазноба — полковничья дочка. А такие обычно с норовом и гонором. Им ничего не стоит нашему брату и гарбуза[10] выставить.
— Мне не выставит, — убежденно ответил сотник. — Когда по доносу Мазепы поначалу взяли Кочубея и Искру, то вскоре стали хватать и иную казачью старшину, что держала их руку. Явились гетманские сердюки и — за ее отцом, побратимом Искры. Тот встретил их со своими дворовыми казаками саблей да пулей, а его жинка и дочка спаслись в лесу. Они хотели пробраться к родичам на дальний степной хутор, да напоролись в пути на загон крымчаков. Быть бы его полковничьей доньке украшением ханского гарема, кабы тут, на ее счастье, не подвернулся я со своей сотней. И хоть с той поры минуло немало времени, думаю, что не позабыла она нашей встречи.
— А как сама дивчина смотрит на свадьбу? — поинтересовался атаман.
— Кто ведает? — беспечно ответил запорожец. — Когда ее отбил, Сечь готовилась к набегу на Синоп, не до женитьбы было. А в походе захватил в полон красулю турчанку и совсем позабыл о полковничьей доньке. Но сейчас получил весточку от старшего брата, есаула гетманских сердюков. Извещает, что сия дивчина рядом с ним и даже спрашивала обо мне. И веришь, атаман, как вспомнил ее, так полыхнуло по всему телу словно огнем, и решил я, покуда время и охота имеются, сыграть свадьбу.
— Хороша Маша, да не наша, — хохотнул атаман. — Думаешь, у нее за это время иных женихов не объявилось? Писаная красавица да еще полковничья дочь — это не какой-нибудь залежалый товар. Такие всегда себе ровню ищут.
— А я чем хуже других? — гордо выпятил загорелую грудь сотник. — Казачина что надо, а после похода на турок не беднее любого полковника. Эх и погуляю, атаман! По всей Украине и Запорожью молва о той свадьбе разлетится.
— Дай бог, сотник.
— У меня впереди все ясно, как божий день, — продолжал запорожец. — Сыграю свадьбу, отправлю молодую жену к своей матери на хутор, а сам снова подамся на Сечь. Слыхивал я от кошевого, что казаченьки опять собираются на море: Крым или Туретчину щупать. А вот чего ты, атаман, у Мазепы позабыл, никак в толк не возьму. То с Булавиным супротив своей старшины воюешь, а сейчас к такой же чужой старшине в гости поспешаешь. Чудно мне сие…
— Без старшины жить нельзя, — убежденно произнес донец. — Да только разная она бывает. Одна милостивая и людям служит, а другая, как дикий зверь, все под себя подмять стремится. И малороссийский гетман прислал к нам, донским беглецам, своего человека с вестью, что хочет втайне от московского царя говорить с нами. Желает обсудить, как вернуть нам все старинные казачьи права и вольности. Вот наши атаманы и послали меня погутарить с ним обо всем этом.
Сотник расхохотался.
— Это Мазепа защитник казачьих вольностей? Перекрестись, атаман. Да будь его воля, он давно бы всех казаков в холопов обратил. Да только не по зубам ему это! И не о защите Дона от царских бояр да воевод мыслит он, а хочет использовать вашего брата донца в своих вечных кознях. Сразу видать, атаман, что совсем не знаешь ты нашего хитреца гетмана.
Сидоров глубоко вздохнул, почесал затылок.
— Много и разного слыхали мы о гетмане, хорошего и плохого, а потому и решили сами говорить с ним. Может, на самом деле вложил в него господь душу незлобивую и заботу о ближних своих?
Сотник зло сверкнул глазами.
— Это у гетмана Ивашки душа незлобивая? Да у него и души-то нет, а лишь глаза завидущие да руки загребущие. А самая сладкая и сокровенная мечта его — стать не вельможным гетманом, а украинским королем вроде ляшского. Уж мы, запорожцы, знаем его хорошо! Смотри, атаман, как бы не угодить тебе в Мазепину паутину. А плести ее он весьма горазд.
Донец упрямо мотнул чубатой головой.
— Меня послала к гетману громада, и я буду говорить с ним, — твердо произнес он.
— Дело твое, атаман. Только не раз ты еще мои слова о гетмане Мазепе вспомнишь…
Так и плыли они, пока не пришла пора расставаться. Дмитро трижды расцеловался с атаманом, окинул взглядом полусотню его казаков-донцов, остающихся на берегу. Махнул им на прощанье рукой, широко перекрестил.
— Доброго пути, други! И дай бог всем нам еще свидеться!
ГЛАВА ВТОРАЯ
Первый министр короля Карла Пипер дернул шнур колокольчика.
— Человек, о котором я предупреждал, здесь? — спросил он у появившегося слуги.
— Да, ваше сиятельство.
— Зовите…
Бывший бригадир[11] русской службы Мюленфельс, изменивший царю Петру и перебежавший к шведам, остановился у входа, отвесил Пиперу низкий поклон.
— Мой друг, я ознакомился с вашим предложением, — без всякого предисловия начал первый министр. — Я нахожу его весьма заманчивым, но, к сожалению, царь Петр покинул свою штаб-квартиру и спешит сейчас наперерез Левенгаупту.
Грузный, с выпирающим животом Мюленфельс сделал шаг к графу, большим клетчатым платком смахнул капельки пота с широкого, обрюзгшего лица.
— Ваше сиятельство, но это нисколько не мешает осуществлению моего плана. Просто необходимо внести в первоначальный замысел некоторые изменения.
— И вы всерьез считаете, что с пленением царя Петра русские прекратят сопротивление? — поинтересовался Пипер.
— Уверен в этом.
— Но царь не одинок, у него имеется целый ряд единомышленников и последователей.
— Именно поэтому я предлагаю вместе с царем обязательно схватить и Меншикова.
— Помню об этом. Но зачем нам нужен сын Петра, царевич Алексей?
— Наследник — прямая противоположность отца. Это как раз тот человек, который может заключить мир на всех угодных королю Карлу условиях. Но чтобы царевич смог избежать неблагоприятного для Швеции влияния, его надобно держать рядом с собой. И лучше всего, если во время мирных переговоров он будет являться гостем его величества короля Карла… Не пленником, а именно гостем.
— Разумно, — медленно произнес Пипер. — Но как вы собираетесь осуществить свой план в теперешних условиях?
— Царь Петр горяч и своеволен. Он часто совершает поступки, никак не приличествующие особе столь высокого происхождения: лично осматривает местность и выбирает позиции для боя, с малым числом людей ведет разведку, а иногда даже ввязывается в стычки с врагом. Главное — не прозевать подходящий момент и не спутать его ни с кем другим, поскольку царь любит носить одежду простого офицера или солдата. Посему мой план прост. Я уже докладывал вам о двух офицерах, ранее бывших на службе у царя, а сейчас оставивших его и перешедших к королю Карлу. Это капитаны Саксе и Фок, они хорошо знают царя в лицо. С вашего разрешения я сегодня же отправлю их к генералу Левенгаупту, где они отберут сто — сто пятьдесят лучших солдат, переоденут их в русскую форму и постараются быть рядом с отрядом Меншикова, чтобы захватить царя в плен еще на марше. Если это не удастся, они повторят попытку во время сражения русских с Левенгауптом или в момент бегства царя после разгрома его войск. Я уверен, что благоприятный случай обязательно представится.
Пипер задумчиво потер переносицу.
— Мой друг, но если царь Петр и его сын окажутся оба в нашем плену, почему мирный договор должен будет заключать царевич, а не законный, здравствующий монарх? Ответьте мне…
Мюленфельс учащенно задышал, скомкал в руках платок.[12]
— Ваше сиятельство, я уже говорил, что русский царь храбр и чересчур горяч. Я уверен, что он не пожелает добровольно сдаться в плен и окажет сопротивление. Но ведь и среди шведских солдат имеются горячие и вспыльчивые. А война есть война, на ней случается всякое… Разве может простой солдат понять, как дорога мне и вам жизнь каждого монарха, будь он даже русским царем?
— Сейчас же заготовьте от моего имени письмо Левенгаупту, в котором я наделяю капитанов всеми необходимыми полномочиями. И позаботьтесь, чтобы они отправились к генералу как можно скорее.
10
Вынесенный жениху гарбуз (тыква) свидетельствовал об отказе.
11
Бригадир — воинское звание, промежуточное между полковником и генералом.
12
Во время бегства от Полтавы Мюленфельс будет взят в плен и по личному распоряжению Петра немедленно казнен.