Страница 24 из 42
Меншиков сунул трубку в рот, довольно прищурился.
— Верно молвишь, полковник, большую угрозу таит для нас Левенгаупт, а потому и меры супротив него следует принимать немедля. — Александр Данилович нагнулся над столом, ткнул в разложенную карту чубуком трубки. — Сентября четырнадцатого дня король Карл оставил Стариши и двинулся к Кричеву. Там он переправился через Сож и направился к реке Ипуть. Государь Петр Алексеевич полагает, что на ее берегах король разобьет лагерь, соберет воедино свою доселе разбросанную армию и решит, куда двигаться дальше: к Смоленску и затем на Москву или на юг, в Украину.
Меншиков замолчал, сделал глубокую затяжку, выпустил из ноздрей дым и продолжил:
— Дорога на Смоленск шведам уже перекрыта, вослед Карлу пущен Шереметев с армией. Ну а Левенгауптом государь велел заняться мне. Но первым для разведки навстречу генералу поскачешь со своими казаками ты, полковник.
— Каковы силы, что государь выставляет супротив Левенгаупта?
— Под моим началом корволант — летучий отряд: семь тысяч кавалерии и пять тысяч пехоты, которую я також посажу на коней.
— Мои разъезды отправятся в путь сегодня же. Но прежде нежели покинуть тебя, князь, дозволь спросить: что гетман отписал государю о появлении своих сердюков у Левенгаупта?
— Измена. Полковник Тетеря и есаул Недоля, взбунтовавшие их, были тайными сотоварищами казненного Кочубея. И дабы держать казаков в повиновении и не допустить новых крамол, гетман и находится сейчас не при царевом войске, а на Украине. Государь собственноручно отписал ему, что от него куда больше пользы в удержании своих, нежели в войне со шведами.
Меншиков оперся обеими руками о стол, глянул на Голоту.
— А теперь ступай. И знай, что, хотя корволантом поручено командовать мне, всей кампанией по разгрому хваленого Левенгаупта будет руководить сам государь.
Выйдя от Меншикова, Голота не спеша направился к видневшимся на опушке леса кострам. Глядя со стороны на этого высокого, совершенно седого, слегка сутулящегося и заметно припадающего на левую ногу старика, мало кто мог сразу узнать в нем когда-то лихого, бесстрашного, известного всей Украине батьку-полковника.
Все было у Голоты — громкая слава и богатство, верные друзья и богатырская сила, но имел он и злейшего врага-завистника — гетмана Мазепу. Его постоянные жалобы и доносы царю на своевольного полковника сделали свое дело: Голота был схвачен, закован в железо и сослан в Сибирь. Там он находился до тех пор, пока 20 тысяч украинских казаков не были отправлены на войну со шведами в Лифляндию и царю для командования ими не потребовалась старшна,[7] пользующаяся в казачьей среде непререкаемым авторитетом. Одним из таких людей был Голота, с чьей боевой славой и популярностью вряд ли кто мог на Украине соперничать. Поскольку вина опального полковника не была доказана, сыск по делу схваченных вместе с ним его товарищей тоже ничего не дал, он был возвращен из ссылки, обласкан царским любимцем князем Меншиковым, ему были возвращены все ранее отнятые чины и звания.
У одного из костров Голота остановился, устало опустился на предложенное казаком-джурой[8] седло. Некоторое время, раскуривая люльку, задумчиво смотрел на пламя, затем, ни к кому не обращаясь, сказал:
— Полковник и сотник, я к вам от князя Александра Даниловича.
И тотчас несколько человек, сидевших вокруг огня, поднялись и молча растаяли в темноте, оставив у костра лишь тех двоих, которых назвал Голота.
Полковник Диброва был высок и статен, на молодом, красивом, по-девичьи румяном лице выделялись большие внимательные глаза и черные усы. Совсем недавно Диброва был простым сотником и сражался в Лифляндии. вернувшись на Украину раненым, он, не долечившись, покинул родовой хутор и примкнул к русскому войску. Его воинское умение и личная отвага, проявленные в боях, обратили на себя внимание Меншикова, и по ходатайству князя перед царем Диброва получил чин украинского полковника и звание потомственного русского дворянина.
— Полковник, первое слово к тебе.
Красивое лицо Дибровы напряглось.
— Слухаю тебя, батько.
Молодой полковник был не только красив, но и умен: он прекрасно понимал, что мало получить полковничий пернач из царских рук, главное — удержать его. Для этого требовалось многое, но прежде всего уважение в казачьей среде. И широко известный всей Украине батько Голота являлся тем человеком, близость к которому могла принести славу и его имени.
— Сколько у нас зараз шабель, полковник?
— Около тысячи, батько.
— Небогато. Но ничего, я отправил гонцов к своим старым побратимам, верю, что они отзовутся на мой клич и снова слетятся ко мне. А покуда, полковник, бери всех, кто уже есть, под свое начало и готовь к походу: не сегодня завтра с царским войском двинемся на Левенгаупта.
— Благодарю, батько.
А Голота уже смотрел на второго казака. Невысокий, плотный, со скуластым, потемневшим от ветра и зноя лицом, с добела выгоревшими на солнце усами и бровями, в простой серой свитке и грубых чеботах, он ничем не отличался от рядового казака. Лишь большой алый бант на эфесе длинной турецкой сабли выдавал его принадлежность к казачьей старшине. Это был сотник Зловивитер, старый соратник Голоты.
— А твоих хлопцев, сотник, знаю сам не первый год: каждый из них десятка других стоит. И поэтому, друже, ты не станешь ждать выступления царских войск, а сегодня же вечером поскачешь навстречу Левенгаупту и будешь виться вокруг него, не спуская глаз. И еще одно дело будет к тебе. Помнишь ли сотника Ивана Недолю, своего бывшего друга-товарища?
На лбу Зловивитра появились две глубокие морщины, он отвел взгляд в сторону.
— Помню, батько. Да только разошлись наши с ним пути-дороги.
— Знаю это, друже. Молвлю даже то, чего ты еще не ведаешь. Три дня назад прибыл есаул Иван Недоля к Левенгаупту и стал служить шведам. Мазепа отписал царю, что Недоля изменил-де России потому, что втайне был сподвижником покойных Кочубея и Искры. Но не верю я этому. Хитрит гетман… Мыслю, что его волю исполняет мой бывший сотник. И поэтому написал я Недоле грамоту, в которой зову его снова честно, как прежде, служить отчизне. А ты, друже, найдешь человека, который смог бы доставить это послание Недоле.
— Сыскать человека немудрено, — угрюмо произнес сотник, — будет ли от грамоты прок?
— Время покажет…
Легко разрезая голубоватую воду острыми носами, по речной глади скользили три стремительные запорожские чайки.[9] Дюжие гребцы, сбросив кунтуши и оставшись в одних рубахах, гребли умело, и суденышки неслись вверх по Днепру словно на крыльях. На корме передней чайки на персидском ковре полулежали двое: запорожский сотник Дмитро Недоля и донской атаман Сидоров.
Сотнику было не больше двадцати пяти лет. На его круглом лице озорным блеском сверкали глаза, с губ не сходила веселая улыбка, он то и дело подкручивал кончики длинных рыжеватых усов. Донскому атаману уже исполнилось сорок; всю нижнюю часть его лица скрывала густая светлая борода, а на лбу залегло несколько глубоких морщин, придающих лицу выражение замкнутости и отчужденности.
Сотник всего полмесяца назад вернулся на Сечь из набега на побережье турецкой Анатолии. Целую неделю гулял со своими другами-побратимами по шинкам и корчмам, после чего в казачью душу будто вселился бес, погнавший его в это рискованное путешествие по Днепру. Заодно с ним поплыл с полусотней своих донцов и атаман Сидоров, нашедший приют на Запорожье после гибели вожака восставшей донской голытьбы Кондратия Булавина.
Устроившись на ковре, запорожец и донец проводили целые дни в неторопливой беседе.
— Эх, атаман, кабы видел ты ее! Краса, а не дивчина! А статью как ляшская королевна, — зажмуриваясь от удовольствия, говорил сотник. — Так что я задумал твердо: свадьба, и кончено.
7
Старшна — казачий командный состав.
8
Джура — слуга, ординарец.
9
Чайка — большая морская лодка. На них запорожцы бороздили Черное море. Лодка могла поднимать от 50 до 80 человек с необходимыми припасами. Часто была вооружена 2–3 легкими пушками.