Страница 64 из 86
– Под углом в тридцать градусов? Это удлинит наш путь не менее чем на месяц, – сказала Малевская.
Мареев покачал головой.
– Известняки простираются на сотни километров, и обойти их невозможно. Но на самое главное препятствие правильно указала Нина.
– Да что ты! – изумилась Малевская. – Разве нам уж так страшен лишний месяц пути?
Мареев взглянул на неё и медленно произнёс:
– Да, Нина… Нам надо торопиться. Как раз об этом я и хотел с вами поговорить. У нас не хватит кислорода…
Глубокое молчание последовало за этими словами.
– Как же это так? – спросила наконец Малевская. – Разве мы неправильно рассчитали запас?
– Нет, – пожал плечами Мареев. – Но четыре аварийные задержки, утечка и… – он хотел что-то добавить, но, скользнув взглядом по лицу Володи, удержался и закончил: – и разные другие причины свели наш резерв почти к нулю… Если мы будем продолжать идти под тем же углом, то у нас хватит кислорода суток на десять лишних. При попытке же обойти известняки получится нехватка.
– Позволь, Никита, – взволнованно сказала Малевская, – я всё-таки не понимаю… Аварийные задержки и утечка – всё это я знаю, но какие другие причины?.. Ах, да!
Она в замешательстве остановилась, но быстро оправилась и продолжала:
– Ну, хорошо! Даже при всяких других причинах… Всё же у нас был солидный резерв…
– Этот резерв только казался солидным, Нина… Я всё время вёл учёт наших запасов кислорода. Ты теперь должна понять, почему я так настойчиво торопил ремонт снаряда и работы по сооружению станции. Я видел ваше недоумение, но не хотел тогда говорить об истинной причине моего нетерпения. Это подействовало бы слишком угнетающе.
– Мне не всё понятно, – сказал Брусков, – но факты таковы: мы идём почти совершенно без резерва.
– Маленький резерв есть, – заметила Малевская, – у меня осталось среди лабораторных материалов несколько килограммов бертолетовой соли и марганцовокислого калия. При самых кустарных способах добывания из них кислорода его нам хватит на трое-четверо суток. И наконец, в крайнем случае, мы сможем путём электролиза воды получить немало кислорода.
– Воды-то не так уж много осталось, – напомнил Мареев.
Володя внимательно и против своего обыкновения молча слушал весь этот разговор, переводя взгляд с одного на другого. Он смутно чувствовал какую-то недоговоренность и особую значительность в словах Мареева и Малевской об этих «других» причинах. Но что-то удерживало его от расспросов, с которыми он обычно не очень медлил. Он был смуёен, сам не зная почему. И когда все встали из-за стола и разошлись: Малевская – спать после недавней вахты, Брусков – в буровую камеру, а Мареев – к своей работе над проектированием нового снаряда, Володя присоединился к нему без обычного оживления.
С этого дня все стали замечать в Володе какую-то перемену. Он с усердием продолжал занятия, помогал Марееву и Брускову, вычерчивал детали их проектов, производил вычисления. Но он стал молчаливым и почти не отзывался на шутки и поддразнивания Брускова. Что особенно поразило всех, – Володя вернулся к Шекспиру.
Малевская начала беспокоиться. Она поделилась своим беспокойством с Мареевым и Брусковым, но последний, смеясь, посоветовал ей:
– Не мешай ему! Наверное, он сейчас продумывает какую-нибудь гениальную идею, вроде путешествия через центр земли.
Малевскую это не успокоило, и она продолжала незаметно наблюдать за Володей.
Глава 20
Судороги земли
25 июня, в четырнадцать часов, снаряд вышел наконец из пятикилометровой толщи гранита и вступил в железорудную залежь.
В течение пяти суток, со скоростью девяти метров в час, снаряд проходил залежи железной руды. Прорезав затем двухсотметровый слой битуминозных сланцев, он вошёл в мощные девонские песчаники, насыщенные нефтью. В этой мягкой, податливой породе Мареев пустил моторы на высшую скорость. Он выжимал из снаряда всё, что способны были дать его великолепные механизмы. Снаряд проходил нефтеносные пласты, делая свыше десяти метров в час.
Малевская систематически производила анализы нефтеносной породы и самой нефти и всё больше убеждалась в исключительном богатстве этого месторождения. Даже теперь, когда снаряд прошёл почти три четверти мощности пласта, анализ показывал огромную насыщенность породы и сильнейшее давление газов, под которым находилась эта нефть.
В шаровой каюте было тихо. Одинокая лампа, прикрытая синим колпаком, наполняла её густыми сиреневыми сумерками.
Лишь над столиком Малевской сиял конус яркого света, в котором двигались её спокойно работавшие руки.
Володя сильно устал. Он работал с Брусковым над проектом новой станции, много читал, решал задачи по алгебре и геометрии, писал сочинение о греко-персидских войнах.
Все последние дни Володя был необычайно молчалив и вял. И сегодня, когда пришло время ложиться спать, он немедленно, как только ему напомнила об этом Малевская, без обычных пререканий, пошёл под душ, потом, простившись со всеми и переодевшись в пижаму, улёгся в гамак.
Володя долго лежал с открытыми глазами. Обрывки воспоминаний всплывали в памяти, проносились беспорядочной чередой и пропадали бесследно. Все эти последние дни ему было как-то не по себе, безотчётно тоскливо. Что-то томило его. Он сам не понимал, чего он хочет, чего ему недостаёт. Может быть, на него так подействовало плохое настроение Никиты Евсеевича, которое он подметил два раза в течение дня? Нина сегодня была какая-то грустная. А Никита Евсеевич теперь часто казался рассеянным. Нет, не рассеянным – каким-то другим, очень серьёзным, озабоченным. Потом выплыли в памяти отец и мать, почему-то с печальными лицами, потом пронеслись неясные обрывки мыслей о нефти, клочки из уроков геологии. Потом всё спуталось и пропало. Володя уснул.
Вдруг резкий голос Мареева раздался возле самого его уха и отчётливо, с потрясающей силой произнёс:
– Вы все наши расчёты опрокинули! Все наши запасы кислорода…
Володя заметался, как подстреленный, с криком вскочил и чуть не вывалился из гамака. Когда испуганная Малевская подбежала к нему, он неподвижно лежал на спине, бледный, с широко раскрытыми глазами.