Коктейль на троих

Автомобиль Эда был очень красивого темно-синего цвета, да к тому же с откидным верхом. Когда мягкая крыша салона вдруг поползла назад, Кендис даже ахнула от испуга и восхищения.

– Я и не знала, что у тебя такая шикарная машина! – проговорила она. – А какая это марка?

– «БМВ», – ответил Эд.

– Ух ты! А почему я никогда ее не видела?

– Я не так уж много езжу. Кендис слегка нахмурилась:

– Тогда зачем тебе такая шикарная тачка, если ты никуда не ездишь?

– Да хватит, тебе, Кен! – Эд обезоруживающе улыбнулся. – У девочек свои игрушки, у мальчиков – свои.

Кендис невольно рассмеялась и села на переднее сиденье, сразу почувствовав себя красивой, привлекательной, интересной. Эд тронул машину, и волосы Кендис заплескались по ветру, а теплый воздух принялся ласкать щеки, на которых еще сохранились кое-где красные пятна и припухлости. Солнце сверкало на блестящих хромированных деталях кузова, и настроение у Кендис разом поднялось пунктов на десять.

Когда они остановились на красный сигнал светофора, Кендис заметила молодую женщину примерно своего возраста, которая не спеша переходила улицу. На лице ее играла улыбка, она была хорошо одета и, похоже, возвращалась с обеда в офис – к любимой, хорошо оплачиваемой работе, к коллегам и благосклонному начальству, к безопасному, гарантированному будущему. Глядя на нее, Кендис подумала, что только сегодня утром она была такой же, как эта девушка, – счастливой, всем довольной, доверчивой, глуповатой, не подозревающей, что ждет ее в ближайшие часы. А потом все изменилось, и она потеряла все, что было ей так дорого, что она привыкла считать своим. Даже в самом кошмарном сне Кендис не могло привидеться, что кто-то отнимет у нее работу в редакции.

– Наверное, теперь я уже никогда не буду прежней, – вздохнув, сказала она Эду, хотя на самом деле Кендис очень не хотелось так думать.

Эд повернулся и посмотрел на нее неожиданно серьезно.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он.

– Никогда больше не буду никому доверять! – выпалила Кендис. – Я вела себя как глупая, легковерная дурочка.

– А разве бывают умные дурочки? – удивился Эд. – И это говорит журналист с именем! Ах, Кендис, Кендис…

– Я хотела сказать… – Кендис положила локоть на дверцу и тряхнула головой. – В общем, не придирайся к словам. Для меня это была самая настоящая катастрофа, крушение всего, во что я…

– Не надо, – попросил Эд, и Кендис повернулась к нему.

– Что – не надо? Не надо жалеть себя – ты это хочешь сказать?

Эд пожал плечами:

– Не надо себя терзать. Ты буквально раздираешь себя на кусочки, а зря. То, что ты сделала для Хизер, было по-настоящему благородно и… щедро. И если бы Хизер оказалась другим человеком, все могло кончиться иначе.

– Пожалуй, – согласилась Кендис после небольшой паузы.

– И ты не виновата, – продолжал Эд, воодушевляясь, – что она оказалась такой стервой. Откуда тебе было знать? Ведь у нее на шее не висела табличка «Осторожно, кусается»!

– Так-то оно так, – покачала головой Кендис. – Но и я могла быть поосмотрительнее. А я вела себя как самая настоящая идеалистка.

– Конечно, ты идеалистка, – согласился Эд. – Именно это и делает тебя такой… такой…

Он не договорил, оба отчего-то смутились и довольно долго молчали. Кендис поймала в зеркальце его взгляд и вдруг подумала, что у Эда – очень умные и красивые глаза. «Быть может, – великодушно подумала она, – он вовсе не такое ничтожество, каким я его всегда считала».

Позади них загудел клаксон. Все так же молча Эд включил передачу и тронул машину с места, а Кендис откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза, прислушиваясь к стуку собственного сердца.

Когда она снова открыла глаза, они уже мчались по шоссе. На небе появились облака, а ветер стал таким сильным, что разговаривать было практически невозможно. Выпрямившись на сиденье, Кендис огляделась. Вдоль шоссе тянулись зеленые поля и пастбища, на которых паслись овцы, а упругий ветер нес знакомые и приятные запахи влажной земли и трав. «Интересно, сколько нам еще ехать?» – подумала Кендис, вытягивая затекшие ноги.

Словно прочтя ее мысли, Эд включил сигнал поворота и свернул с шоссе на примыкающую к нему асфальтированную дорогу.

– Уже скоро? – прокричала Кендис.

В ответ Эд кивнул, но ничего больше не прибавил, и Кендис снова стала смотреть по сторонам. Они ехали через какой-то поселок, и она гадала, который из коттеджей принадлежал когда-то тетке Эда. Может, вон тот, с красной черепичной крышей? Или тот, облезлый, сплошь заплетенный разросшимся плющом? Эд ничего не рассказывал ей о доме, и Кендис даже не знала, большой он или маленький, старый или, наоборот, недавно построенный. Между тем поселок остался позади, и Эд неожиданно свернул с асфальта на узкую грунтовую дорогу, которая убегала куда-то под сень раскидистых грабов. Примерно мили полторы они ехали с черепашьей скоростью, подпрыгивая на каждом ухабе, пока не миновали ржавые железные ворота. За ними началась посыпанная гравием дорожка, которая шла чуть-чуть под уклон. Ярдов через двести машина повернула – и Кендис наконец увидела дом.

Невысокий, крытый соломой коттедж стоял немного боком к подъездной дорожке, словно стесняясь малознакомых людей. Стены его были выкрашены в теплый персиково-желтый цвет, рамы и ставни были темно-синими, почти фиалковыми, а перед деревянным крыльцом в ярко раскрашенных глиняных горшках росли крупные турецкие гвоздики.

– Какая красота! – вырвалось у Кендис. – Он похож на сказочный домик фей!

– Что-что? – переспросил Эд и, выключив двигатель, огляделся с делано равнодушным видом. – Ах, ты об этом… Разве я не говорил – моя тетка была известной художницей и любила, чтобы вокруг все было ярко, красочно. «Терпеть не могу беленые стены и красную черепицу» – вот как она говорила. Оранжевый, желтый, лимонный – это были ее любимые цвета. – Эд обошел машину и открыл перед Кендис дверцу. – Ну вот, мы и приехали. Проходи в дом – взгляни на него изнутри.

Парадная дверь открывалась в небольшую прихожую, отделанную мореным дубом. С низких стропил свисали букеты сухих цветов.

– Как видишь, он не рассчитан на слишком высоких гостей, – пошутил Эд и посмотрел на Кендис, которая заглядывала в вымощенную каменными плитами кухню. – Ну как, нравится?

– Очень, – честно призналась Кендис. Она вошла в кухню, стены который были выкрашены экстравагантной оранжевой краской, и провела рукой по деревянной столешнице рабочего стола. – Когда ты сказал, что унаследовал от тетки дом, я представляла себе… нечто совсем другое. Более простое, может быть. Стандартное. Заурядное.

– Я жил здесь одно время, – сказал Эд. – Когда мои родители разводились. Помню, я часто сидел у окна в гостиной и играл со своими игрушечными паровозиками. Это было не самое лучшее время в моей жизни. Впрочем, у тетки мне нравилось.

– А сколько тебе тогда было лет? – спросила Кендис.

– Десять. – Эд покачал головой. – Я прожил здесь несколько месяцев, а потом меня отправили в пансион.

Он отвернулся и стал смотреть в окно. Где-то в глубине дома уютно тикали часы, за окном зеленел сад, и было тихо, как может быть только за городом, далеко от шоссе. Через плечо Эда Кендис видела крошечную пичужку, озабоченно выклевывавшую что-то из большого глиняного горшка, разрисованного красными и желтыми цветами.

– Как ты думаешь, сколько за него дадут? – спросил Эд, снова поворачиваясь к ней.

– О нет, не продавай его! – воскликнула Кендис.

– Что же мне, стать фермером и поселиться в этой глуши? – поинтересовался Эд.

– Вовсе не обязательно жить здесь постоянно, – возразила Кендис. – Ты мог бы сохранить его для…

– Для уик-эндов? Представляю: два часа тащиться в пятницу вечером по шоссе, застревая в бесконечных пробках, чтобы потом тупо сидеть перед телевизором и стучать зубами от холода? Нет уж, уволь…

– Как хочешь. Это ведь твой дом.

Кендис посмотрела на висевшую на стене вышивку в деревянной рамке. Красными нитками по серому были вышиты слова: «Любовь в разлуке сильнее». Чуть ниже – тоже в рамке и под стеклом – висел детский рисунок акварелью: три жирных гуся на изумрудно-зеленом лугу. Приглядевшись, Кендис заметила в левом нижнем углу надпись, сделанную взрослым, очевидно, учительским почерком: «Э. Эрмитедж, 4 кл.».