Страница 4 из 6
– О, Томми, Томми! – Лени была заворожена.- Это древнее место живёт благодаря тебе.
Глаза её сияли, она встала, откинув голову.
– Так это и было. Всё было так, и люди были. Да, да!
Внезапно она оборвала себя и воскликнула:
– Томми! – И снова: – Томми!
Томми испугался. Она так странно смотрела на него широко раскрытыми глазами.
– Что случилось, родная?
Девушка прижала руки к вискам и заговорила по-немецки:
– Ach, lieber Herr! Es ist nicht möglich, aber doch, doch…*
– Хорошая моя, что случилось?
Лени подбежала к нему.
– Томми, ты должен сейчас же пойти со мной. Сейчас же! Еще не поздно. Ты пойдёшь со мной. У меня… как это вы называете? Что-то внутри меня, во мне…
Томми держал её за руки.
– Предчувствие, да, милая?
– Да, да, Томми! Так это называется? Что-то внутри меня, подсказывает мне, что делать.
– Ты хочешь мне сказать об этом? Лени покачала головой.
– Н-нет. Ещё нет. Но ты ведь пойдёшь…
Она взяла его за руку, и они вместе перебежали арену, снова напугав кошек. Пьетро был так поражен их видом, что замолк в середине арии тореадора.
– Тридцать, Виа Палесто, и побыстрее,- распорядилась Лени.
Они вскарабкались в экипаж, и Джиневра с грохотом помчала их по булыжнику, а затем по ровному асфальту, считая этот аллюр галопом по смутным воспоминаниям. Лени сказала:
– Я пока не хочу тебе говорить, Томми. Держи меня, пожалуйста.
Они подъехали к частному дому, недалеко от Римского музея.
– Это наш дом,- сказала Лени. Держа Томми за руку, она позвонила у входных дверей. Пожилая женщина с приятным лицом, в чёрном платье и белом переднике открыла им. Лени взволнованно спросила её по-немецки:
– Ах, Лизель, папа ещё здесь?
– Его нет, фрейлейн Лени. Приходил граф Альберини. Они ушли вместе. Думаю, что они ушли в музей делле Тэрме.
Лени не стала терять времени. Она вскрикнула:
– Идем! О, только б не было слишком поздно! Быстро, Пьетро, к музею делле Тэрме! К маленькой калитке со стороны улицы Джерни.
Возмущенная Джиневра, стуча копытами, повезла их мимо серой громады центрального вокзала, резко повернула на двух колесах и доставила к небольшой железной двери, прятавшейся в высокой, толстой стене.
Лени схватилась за ручку звонка и стала яростно её дергать, а затем стучать в дверь своими маленькими кулачками.
Наконец старый служитель в вылинявшей синей ливрее открыл дверь.
– Я Лени Лишауэр, дочь профессора Лишауэра,- сказала Лени.- Мой отец здесь?
Служитель кивнул.
– Si, si, signorina. Происходит что-то необычное. Всё заперто. А они на втором этаже с графом Альберини. Вы можете пройти.
Служитель держал старый фонарь; тусклый свет освещал дорогу прильнувшим друг к другу Томми и Лени. Они шли через сад, где было много пыльных статуй, к темному и угрюмому музею, построенному неподалеку от старых бань. Когда они поднимались по лестнице на второй этаж, стало немного светлее. Комната в самом конце коридора была освещена, из неё доносились голоса. Лени побежала, держа Томми за руку. Они ворвались в комнату. Четверо мужчин повернулись в их сторону. Один из них был профессор Лишауэр. Он выглядел очень старым. Второй был высокий, представительный мужчина с чёрной бородкой и моноклем. Около него стоял суетливый человечек с лысой головой и пенсне на чёрной ленточке. Четвёртый был сухощав, с узким лицом и длинными чёрными волосами.
Взгляд Томми скользнул по группе мужчин и застыл на бронзовой статуе в центре зала. Обнажённый мужчина сидел на мраморном пьедестале. На руках у него были ремни, вероятно, из жёсткой бычьей кожи, скрепленные металлическими застёжками.
Голова повернута вправо, взгляд устремлён через правое плечо. Курчавые волосы и борода. Ему явно здорово досталось. Три глубокие раны зияли на правом плече, правом локте и между ремнями. Уши были расквашены и сильно разбухли. Нос от ударов скривился на одну сторону, губы отекли, а скулы вздулись от глубоких ран. У глаз были грубые рубцы, как у профессиональных боксёров; кроме того, виднелись шрамы от старых и от свежих ран.
Сухощавый мужчина с черными волосами сделал шажок в сторону Лени, но первым пришел в себя ее отец. Ои сказал по-немецки:
– Лени! Что ты здесь делаешь? Кто этот человек? Ах, да, он был в музее. Я помню. Но зачем?
Он замолчал, повернулся к остальным и сказал по-итальянски:
– Простите меня. Граф Альберини, надеюсь, вы знакомы с моей дочерью. Профессор Гульельмо, моя дочь Лени.
Лени представила Томми. Бородатый мужчина с моноклем был граф Альберини, ведавший музеями; суетливый лысоватый мужчина – Гульельмо; сухощавый с узким лицом и длинными волосами – Армандо Дзанни, ассистент Лишауэра. Лени повернулась к отцу.
– Папа, что произошло?
– Фсё кончено, дитя моё! Граф Альберини согласился с формулировкой и доказательствами профессора Гульельмо. Известно, что братья Мандзини когда-то сделали статую бойца. Дзанни согласился с ним. Я попал в отставку. Граф оказался очень любезен. Он привез сюда профессора Гульельмо из Неаполя, чтобы предоставить мне последнюю возможность доказать свою правоту. Я не сумел.
Лени быстро повернулась к Томми и перевела ему всё, что сказал отец. Она был в отчаянии. Граф сдержанно кашлянул, а затем мягко, но недовольно сказал по-английски:
– Простите, это действительно очень частный вопрос. Молодой человек… – Он вопросительно посмотрел на Лени.
Девушка повернулась к нему и почти плача сказала:
– Он эксперт.
Профессор Гульельмо снял пенсне, скосил голову набок и спросил:
– Хорошо знает античность?
– Нет! – вскричала Лени. Её молодой голос смело и вызывающе разбил тишину комнаты. – Нет, он хорошо знает жизнь!
Она внезапно повернулась к Томми и горячо заговорила:
– О, Томми, Томми! Сделай что-нибудь! Сделай так, чтоб статуя ожила. Вдохни в неё жизнь ради меня, как ты сделал в Колизее, когда оживил тот древний люд, Томми… Томми схватил её за плечи и сказал:
– Всё понял. Выше нос, малыш! Картина ясная. – Он оглянулся на группу мужчин.
– Все ли присутствующие здесь джентльмены понимают по-английски?
Мужчины наклонили головы. Дзанни ответил:
– Естественно. Как все образованные люди.
– Отлично,- сказал Томми. – Если вы чего-нибудь не поймёте, Лени растолкует. Она уже усекла мой жаргон. – Он ухмыльнулся в сторону Дзанни. – Образованию есть предел. Лени, передай этим господам, чтобы сохраняли спокойствие. Мне нужно всего пять минут, осмотрю этого малого. Может, я сумею помочь.
Он шагнул вперед и медленно подошёл к статуе, а четверо мужчин и девушка наблюдали за ним. Томми встал перед огромной глыбой – руки в карманах, голова склонена набок – и медленно заговорил сам с собой:
– Римский парень, эй! Ну и отколошматили тебя! Хо, если снять тебе баки – вылитый Паолино, когда тот сидит в раздевалке после боя с Максом Шмелингом. Ну и взбучка! А какие оловянные уши у тебя, дружок! Ты, видимо, стоял, как пень, а? Ну и работка, ну и работка!
Он начал медленно обходить статую, тщательно осматривая ее. Пальцы его ощупали все три раны с правой стороны, затем он быстро перешел па левую сторону, разглядел левую руку, присвистнул и сказал: "О-о, боковой удар!" Томми вспрыгнул на пьедестал, откуда рассмотрел и ощупал следы ударов на лице. Он снова спрыгнул на пол, встал в боксерскую стойку, посмотрел на бойца, сменил стойку и быстро обошёл его. Один раз он обратился к графу Альберини:
– Эти вмятины настоящие? Не случайные? Века под землей… Может, небрежно обращались?
– Мы не считаем, что она веками лежала под землей,- с легкой усмешкой ответил граф,- но все эти порезы и ссадины сделаны только скульптором.
– Замечательно. Это я и хотел знать. Он сделал еще один круг, попятился и в легком полупоклоне произнес:
– Спасибо, старина. Не ты первый, не ты последний, кому так расквасили уши.
Томми повернулся лицом к группе, уголком рта бросив Лени что-то вроде: "Мошенники!", а затем с артистической беззаботностью, восхитившей его самого, сказал: