Страница 32 из 57
– По-вашему, тете Фрици уже слишком поздно самой для себя сделать такой выбор? – спросила я.
– Может быть, нам суждено это узнать, нравится ли это вашей бабушке или нет, – ответил Уэйн. – Похоже, что ваша вчерашняя встреча с Фрици послужила для нее порядочной встряской, так что она начала думать о прошлом.
Мы уже совсем близко подошли к лодочной станции. Здание было крепко сбито из каменных плит, собранных на земле Горэмов. С той стороны, откуда мы шли, взору открывалась частично огороженная площадка для пикников. Здесь была всего одна большая комната с каменным полом и громадным очагом в одном конце. Когда мы поднялись по нескольким ступенькам и вошли в большую комнату, я сразу же направилась к широкому окну, обращенному к воде. Со стороны пруда берег имел как бы два яруса. Под большой комнатой находилось укрытие для лодок. От берега в воду выступал маленький причал, доски которого побурели и потрескались от времени. Вода плескалась о его сваи с каким-то сосущим звуком. На воде быстрая моторка разрезала спокойную гладь, оставляя за собой пенный след. Низко нависшее солнце пробивалось сквозь тонкий туман желтыми как сера лучами, и день обещал быть жарким.
Уэйн облокотился о выступ окна рядом со мной.
– Я думаю, мы мало что сохраняем в памяти от того времени, когда нам было четыре года. Или воспоминания о тогдашних событиях уходят куда-то в такую глубь сознания, куда нам не добраться, – сказал он. – Я все жду, чтобы вы кое-что припомнили, узнали. Вы любили сопровождать меня на рыбную ловлю, и я, как видно, был терпеливее других мальчишек моего возраста, раз брал с собой маленькую девочку. Вы всегда вели себя очень хорошо, никогда не распугивали рыбу.
– Я узнала это здание сразу же, как только увидела, – сказала я. – Быть может, я помню больше, чем отдаю себе в этом отчет. Я продолжаю узнавать виденное или пережитое раньше если не разумом, то, так сказать, эмоциями. Вот такое у меня чувство вызываете вы. Ведь вы помогли в тот раз в оранжерее, – не правда ли? Может быть, вы теперь мне об этом расскажете?
– Для этого-то я вас сюда и привел, – ответил он.
– Рассказывать лучше в таком месте, которое никак не связано с неприятными событиями прошлого. Вы любили сюда приходить, Малли. Так что давайте-ка сядем и поговорим.
В центре большой комнаты располагался большой стол для пикников, окруженный скамьями, а перед почерневшим пустым очагом стояла деревенская деревянная скамейка, сооруженная из отесанных и разрубленных бревен. Он подвел меня к ней и сел рядом со мной. Я изо всех сил старалась сохранить спокойное и радостное ощущение свободы от внутреннего напряжения и забот, но сама мысль о том, что вот-вот приоткроется какая-то дверь, заставляла меня неметь от страха. Его врачебный глаз – а может, это был глаз внимательного к чужой боли человека – заметил мое состояние, и он снова взял меня за руку, зажав ее между своими ладонями.
Я заставила себя улыбнуться. И как это мне могло когда-либо прийти в голову, что Уэйн Мартин – черствый, замкнутый человек? Сейчас в нем не было ничего, кроме доброты, и, быть может, какого-то следа былой привязанности. "Вот что такое любовь, – удивленно размышляла я, – это полное доверие, теплое половодье рвущихся наружу чувств". У меня было какое-то странное желание сделать что-нибудь для него в благодарность за все, что он делал для меня. Но я ничего не могла сделать, только крепче сжала его руку.
Он начал говорить, и после этого я уже ни о чем не думала – только слушала. Он не просто рассказал мне голые факты, а нарисовал как бы словесную картину, которую я могла видеть и которая вызывала у меня определенные переживания. Он хотел, чтобы я поняла, и поняла не только разумом, но и чувствами.
Когда мама привезла меня в Силверхилл, оранжерея была для меня запретным местом. Тетя Арвилла находилась в далеко не блестящем состоянии, и ее птицы и растения были для нее единственным утешением, единственным предметом ее забот. Туда не пускали даже Джеральда Горэма, хотя ему разрешалось свободно находиться среди сокровищ, собранных его дедушкой.
Мне позволили пройти через оранжерею всего один раз, когда со мной была моя мать. Тетя Арвилла находилась при этом и служила нашим экскурсоводом. Со дня ее приезда маме всячески мешали остаться с сестрой наедине. Но в этот раз она проскользнула в оранжерею вместе с Арвиллой и захватила меня с собой. Тетя Арвилла очень беспокоилась, не трону ли я что-нибудь, не испорчу ли и не перепугаю ли ее птиц. Это место, по всей видимости, меня просто очаровало. Здесь все было как в сказке – эти фантастические зеленые растения, жившие какой-то своей собственной таинственной жизнью, а в самом центре этого заколдованного леса помещалось настоящее сокровище – очаровательные птицы.
Каким образом я позднее проникла туда одна, не знал никто. Дети умеют улучить момент, когда старшие чем-то поглощены, чтобы незаметно ускользнуть. Допрос, учиненный мне впоследствии, более или менее восстановил, что произошло. По всей видимости, я допустила одну серьезную ошибку. Почему-то я решила, что тетя Арвилла находится где-то в другом месте и я окажусь в этом волшебном доме совсем одна. Откуда-то я набралась достаточного мужества, чтобы одной двинуться по этой тропинке между всеми этими тянущимися ко мне, ползущими по земле зелеными тварями, которые почему-то именовались растениями, и добраться до пруда с золотыми рыбками и до птичьих клеток в самом центре.
Как видно, больше всего мне хотелось открыть одну из нарядных клеток и взять в руки сжавшуюся в комочек маленькую желтенькую птичку. Ребенку, должно быть, казалось крайне соблазнительным подержать в руках пернатое существо. Я с трудом подтащила табурет к облюбованной мной клетке, чтобы взобраться на него. Рядом с табуретом стоял круглый стол, опиравшийся в самом центре на ножку, а на столе – хрустальная ваза с розами из сада.
Возможно, взбираясь на табурет, я опрокинула стол, ибо впоследствии я призналась, что разбила вазу. Она, вероятно, опрокинулась на столе, и верхушка ее с зазубренными краями отлетела от подставки. Цветы вывалились на стол, вода растеклась. Я поняла, что, если это обнаружат, меня ждет наказание, а значит, надо поторопиться, если я хочу осуществить задуманное.
Я взобралась на табурет и приподнялась на цыпочки, чтобы открыть замок на клетке; при этом я, без сомнения, перепугала двух находившихся внутри птиц. Одна из них тотчас же вылетела и скрылась от меня, а другая, по всей вероятности, уцепилась за свою жердочку, ибо мне все же удалось просунуть в клетку обе руки, захватить меленькое создание и поднести его к лицу. Ребенком я никогда ничего не ломала и никому не причиняла вреда, может быть, и птичка осталась бы невредимой, не появись в этот момент тетя Арвилла.
До этого она все время находилась на другом конце оранжереи, на одной из тропинок, веером расходившихся от пруда с рыбками. При появлении среди птиц маленького мародера они, конечно, подняли галдеж, и она поспешила посмотреть, что случилось. Ее первым намерением было, вероятно, всего лишь спасти канарейку из рук несмышленого ребенка, но она налетела на меня наподобие одной из своих стремительных птиц, напугав так, что я стала пытаться вырваться из ее рук. Когда она потянулась к птичке, которую я прижимала к себе, я упала как-то боком, стремясь увернуться от нападения, и рухнула на маленький столик. Все полетело вниз в месте со мной, и в том числе острие сломанной подставки вазы. Оно-то и пронзило мою щеку, когда, падая на крытый плитками пол, я угодила прямо на него.
– Что произошло дальше, – сказал Уэйн, – никто толком уже не припомнит, такой тут начался переполох.
Я, конечно, начала громко кричать. Тетя Арвилла, конечно, все еще думала только о птичке, зажатой в моих руках. Падая, я раздавила это хрупкое существо. К этому времени я никого и ничего уже не боялась так, как тети Арвиллы. Мне удалось увернуться от ее цепких рук и с криком бегом кинуться вон из оранжереи. Я выскочила через первую же дверь, которая попалась мне на пути и которая вела на боковую лужайку. Однако мои ноги были еще слишком малы, чтобы я могла скрыться от преследования взрослого человека, а потому я попыталась спрятаться между березами.