Страница 7 из 49
— Фу, Пьетро, — говорила она всякий раз, когда я при ней называл ее сына Скинфликом.
(Кстати, Пьетро — мое настоящее имя. А полностью — Пьетро Брна.)
И, наконец, сам Скинфлик. Наше общение никак нельзя было назвать промыванием мозгов, когда тебе подсовывают всякое дерьмо под видом распрекрасной реальности. Со Скинфликом мир казался ярким. Но эффект был тот же.
Я хочу вас спросить. Во что вы оцениваете один вечер у костра на берегу? Вам шестнадцать лет, одной щекой вы чувствуете жар костра, другой — ветерок с моря, ступни холодит песок, даже зад сквозь джинсы пробирает, но что это против обжигающих губ девушки, которую вы почти не видите в темноте, горячих и влажных губ, по вкусу напоминающих текилу? С этой девушкой у вас телепатическая связь, все сожаления, все разочарования и утраты забыты, а будущее видится как сплошной рок-н-ролл...
Что вы готовы за это отдать? И сколько это потянет на весах против вашего долга по отношению к мертвым?
Ответ простой: взглянул и пошел дальше. Тряхнул головой и снова превратился в мстителя-одиночку. Сохранил душу — и слава богу.
Но это не мой случай. Я остался с семейством Локано на долгие годы, уже получив от них все, что хотел, и тем самым превратил свою миссию в сущую пародию. Можно сказать, то, как меня воспитали дед с бабушкой, сделало меня беззащитным перед людьми, для которых ложь и манипулирование окружающими давно стали видом развлечения, если не образом жизни. Но правда и то, что рядом с Локано я был счастлив, и хотелось, чтобы так продолжалось вечно.
Впрочем, если уж на то пошло, за эти годы я натворил много чего и похуже.
ГЛАВА 3
В типе, лежащем в кровати в Анадейлском крыле, я узнаю Эдди Скилланте, он же Эдди Консоль.
— Что, блин, это значит? — взвываю я, хватая его за грудки и бросая быстрый взгляд на сводку о здоровье. — Здесь сказано, что твоя фамилия ЛоБрутто!
Вид у него был растерянный.
— Правильно, ЛоБрутто.
— Разве не Скилланте?
— Это кличка.
— Скилланте? Кличка?
— От «Джимми Скилланте».
— Кто? Этот придурок-мусорщик?
— Эй, полегче. Этот парень вдохнул новую жизнь в мусорную отрасль. Он был моим корешем.
— Погоди, — говорю. — Ты получил кличку Скилланте, потому что Джимми Скилланте был твоим корешем?
— Ну да. Хотя вообще-то он Винсент.
— Что ты мне мозги пудришь! Я знал девчонку по имени Барбара, но я же не прошу называть меня Бабс.
— И правильно делаешь.
— А Эдди Консоль?
— Еще одна кликуха. От «Консолидейтед». — Он хохотнул. — По-твоему, Консолидейтед годится для фамилии?
Я отпустил его:
— Ладно, разобрались.
Он потер грудь:
— Ну, ты, Медвежья Лапа, даешь...
— Не зови меня так.
— О'кей... — Он вдруг осекся. — Постой. Если ты не знал, что я Скилланте, как ты меня нашел?
— Я тебя не нашел.
— Не понял?
— Ты пациент. А я врач.
— Я тоже могу надеть халат.
— Я правда врач.
Мы сверлим друг друга глазами. Потом он говорит:
— Пошел ты знаешь куда!
Я отмахиваюсь:
— Это за углом.
— Разбежался. Мазлтов![17]
В ответ он качает головой:
— Ну, вы, евреи, блин, даете. Что, умников уже не принимают в юристы?
— Я никогда не был умником.
— Мои соболезнования.
— Как-нибудь обойдусь без твоих соболезнований,
— Упс. Не расстраивайся, дело наживное.
Я уже забыл, как эта братия разговаривает. Словно у них съезд мафиози-демократов.
— Ты тоже, — говорю, — не расстраивайся. Половина ребят, которых я отправил на тот свет по заказу Дэвида Локано, были умниками.
Он сглотнул, что не так-то просто сделать, когда ты лежишь на капельнице.
— Ты меня убьешь, Медвежья Лапа?
— Пока не решил.
Он инстинктивно поднимает взгляд на емкость с физиологическим раствором.
— Если и убью, — говорю, — то не через капельницу. Когда бы пузырек воздуха, введенный в капельницу, действительно убивал, половина пациентов Манхэттенской католической больницы уже давно была бы на том свете. В реальности смертельная доза — по крайней мере для половины людей — составляет два кубических сантиметра на килограмм живого веса. В случае с ЛоБрутто, или как там его зовут, это, считайте, десять шприцев.[18]
Можно затолкнуть ему в горло пробку. На рентгеновском снимке ее не увидишь, и я сильно сомневаюсь, что нашему патологоанатому придет охота вскрывать покойнику гортань. Но вот где взять пробку?
— Кончай это обдумывать! — вскрикивает он.
— Расслабься, — говорю. — В данную минуту я не уверен, что я тебя прикончу.
В самом деле. Есть другие способы.
Накачаю-ка я его калием. Если делать это постепенно, сердце у него остановится, а кардиограмма при этом не зафиксирует никаких скачков.[19] И после смерти, когда многие клетки полопаются, как воздушные шарики, весь его организм будет буквально плавать в этом калии.
— Один хрен, — говорит он. — У меня могут найти рак.
— Уже нашли, — говорю я.
— Откуда ты знаешь?
— Я только что видел результаты биопсии.
— Господи! Рак! Что, очень плохо?
— Да нет, фантастика. О таком все только мечтают.
Скилланте качает головой, на глазах слезы.
— Умник, ядрена мать. С детства был такой. — Он хватает меня за бейджик. — Ну и как ты теперь себя называешь?
Его лицо выражает изумление.
— Питер Браун? Как в песне Битлз?
— Да, — отвечаю, впечатленный его познаниями.[20]
— Поменяли Пьетро Брна на Питера Брауна? Совсем нас, что ли, за дураков держат?
— Похоже, что так.
По системе громкой связи разносится голос:
— Код «синий». Весь свободный медперсонал — в палату 815 в Южном крыле.
Объявление повторяется несколько раз. Скилланте смекает, что дело серьезное.
— Медвежья Лапа, я нем как рыба, обещаю, — говорит он.
— Если проболтаешься, я вернусь и тебя прикончу. Усек, чучело?
Он кивает.
Перед тем как выйти из палаты, я вырываю из стены телефонный шнур.
Я добираюсь до пункта вызова. До близлежащего холла, во всяком случае.
Код экстренной помощи — наша всеобщая слабость, это та ситуация, когда все происходит, как в фильме экшен. Даже если не ты выкрикнул «Приготовились!» с дефибриллятором в руке, у тебя всегда есть шанс наложить кислородную маску или вкатить больному инъекцию, приготовленную кем-то из стоящих рядом с каталкой сестер. К тому же сбегается весь медперсонал, а не только из терапии, что подразумевается, то есть это классный повод пообщаться. Если же больной и вправду отдает концы, не исключено, что тебе удастся спасти чью-то жизнь и таким образом оправдать свою бездарную карьеру.
Но сегодня явно не тот случай. Это случай, когда пациент умер несколько часов назад, и теперь медсестра пытается обезопасить свою латышскую задницу.
— Время? — сразу спрашиваю я.
Лейни оборачивается с секундомером в одной руке и списком всех, кто должен присутствовать здесь в эту минуту, в другой.
— А, доктор Браун, привет! — Она мне подмигивает. — Я вас уже записала.
— Спасибо, — отвечаю.
Лейни при всем своем уме вышла замуж за человека с интеллектом двенадцатилетнего подростка, который ходит в баскетбольной фуфайке до колен — выходное платье, да и только. Другое дело бейсбол.
Бейсболисту следует вернуться в палату Скилланте и либо прикончить его на месте, либо решить, что с ним делать дальше.
Выбор неочевиден. Если оставить его в живых, он сообщит Дэвиду Локано мое местонахождение, и тогда, чтобы не стать трупом, мне придется удариться в бега. А с другой стороны, они могут подумать, что я работаю в больнице из желания искупить вину перед своими жертвами.
17
Поздравляю (идиш). (Прим. пер.)
18
Эта величина сильно колеблется, поскольку у трети пациентов в стенке между правой и левой частью сердца есть дырочка, через которую вполне может проскочить пузырек воздуха, который в противном случае через легкие попал бы непосредственно в мозг. Но, вообще говоря, чистка капельницы — дело сложное, это тебе не шприц, поэтому ее просто никто не чистит.
19
Электрокардиограмму, или сокращенно ЭКГ, изобрел голландец Биллем Эйнтховен, который написал это слово через «к» вместо «с» ( electrokardiogam ). Когда в твоей фамилии соединились Эйнштейн и Бетховен, сам бог велел стать изобретателем.
20
Имеется в виду «Баллада Джона и Йоко».