Страница 6 из 49
По словам детектива, из которого офицер Бреннан выудила для меня информацию, это давало неплохой шанс, что парней рано или поздно поймают. Фигня под названием омерта имеет свою оборотную сторону: «старики» шантажируют молодых, а молодые сдают «стариков». В какой-то момент в полиции узнают имена двух придурков, которые одновременно с успехом «прошли испытание», — вот вам и подозреваемые.
Но до этого еще надо дожить, а к тому времени может пропасть свидетельская база или интерес к делу. При условии, что эти парни действительно «прошли испытание», а не получили от ворот поворот или просто решили вернуться в свой «Бест бай»[14] или где они там работали. Хиленькая версия. А где тонко, там и рвется. Может, все-таки серийный убийца. Или обдолбанная шпана.
Но гончая не бросает преследование лисицы только потому, что та запаршивела. У меня была одна ниточка — связанная с мафией, — и я за нее ухватился.
Тем более новой информации не поступало. Однажды я слишком сильно надавил на Мэри-Бет, и все кончилось слезами у меня на груди и обвинениями, что я ее разлюбил.
Любому подростку, выросшему в северном Нью-Джерси, доводилось слышать байки про мафию и чьих-то отцов, которые в ней якобы состоят. А также про некую военную академию в Сафферне, где учится чей-нибудь знакомый, самодовольный кретин с ирокезом и болтающейся на шее золотой цепью, которая, когда он нюхает дорожку кокаина с зеркальца, того и гляди его разобьет. И что если открыть справочник «Кто есть кто в Нью-Джерси», то среди отпрысков пяти самых известных семей найдется до хрена выпускников этой академии.
Не буду ее называть. Скажу лишь, что она носит имя одной из знаменитых военных академий в Англии, хотя была основана через сто пятьдесят лет после Гражданской войны.
Вообще-то я собирался пойти в католическую школу, ну да ладно. Теперь я делал отжимания от пола.
Летом я перевелся на подготовительные курсы в академию. Заведение было не из дешевых, но благодаря завещанию и страховому соглашению я был при деньгах. Тем более других нужд у меня на тот момент не было.
Школа та еще. Подъем в 7:30 и в 14:30, каждый день 40-минутная муштра, раз в месяц парад на плацу. Нашлись придурки, которые относились ко всему этому серьезно, выступали за спортивные команды и все такое, но остальные покуривали травку в туалете и тайком бегали в соседнюю пиццерию знакомиться с девочками из женской школы за лесом и теннисными кортами. В Пицце Хат туалеты были общими.
Приходилось отстаивать очередь.
С Адамом Локано я подружился, потому что он был такой популярный, а вовсе не из-за его связей с мафией. Про них я узнал позже, когда поинтересовался, за что он получил прозвище Скинфлик.[15]
По слухам, в двенадцать лет он снял порно, в котором фигурировала его бебиситтер.
— Если бы, — ответил он. — Это была шлюха в Атлантик-Сити. Старик, я был так пьян, что ничего не помню. Какой-то козел из окружения моего отца свистнул пленку и понаделал копий. Вот уж влип так влип.
Колокольчик прозвенел — в воздухе запахло жареным. А я ведь уже засомневался, слишком уж не похож был Локано на мальчика из мафиозной семьи.
Ему, как и мне, было шестнадцать. Но, в отличие от меня, он был пухлый коротышка с непропорционально большой нижней губой, мясистыми, наискось сплющенными сосками и ряхой Друпи Дога[16] — двойной подбородок и мешки под глазами. А еще, опять же в отличие от меня, он был сама невозмутимость. Даже в идиотской униформе, которую мы носили на параде, он старался — казалось, для него это дело чести — производить такое впечатление, будто он всю ночь пил где-нибудь в Лас-Вегасе году этак в шестидесятом. Другой чертой его обаяния (она тоже не переставала меня удивлять) была абсолютная свобода, с какой он говорил все, что у него на уме. Он мог запросто рассказать, как он дрочил или посрал или как втюрился в свою двоюродную сестру Дениз. Если его что-то сердило или расстраивало, то он тут же объявлял об этом — таким поводом, в частности, частенько бывало мое превосходство в разных видах спорта или в драках.
Я старался избегать таких ситуаций, но когда речь идет о подростках, да еще в военной академии, пусть даже от академии там одно только название, конфликты неизбежны. И каждый раз я поражался, с какой непринужденностью Скинфлик выходил из них. Сначала он поднимал дикий крик, а после начинал смеяться, и в обоих случаях можно было не сомневаться в его искренности. А кроме того, при всей его взбалмошности и утверждениях, будто он в жизни прочел от корки до корки всего одну книгу, это был умнейший парень.
А еще настолько в себе уверенный, что он легко сходился со всеми — тупицами, работницами кафетерия, с кем угодно, — и это облегчало мне задачу. Хотя пришлось постараться. Я поспешил избавиться от европейских манер, стал одеваться с нарочитой небрежностью, носить солнцезащитные очки «Vuarnet» и ожерелье из кораллов. Говорил я теперь тише и размереннее, вообще старался пореже открывать рот. Если ты нелюдим, чтобы вписаться в коллектив, тебе нужны особенно сильные стимулы. Это дает хорошую встряску.
А еще я начал толкать наркотики. У одного типа в старой школе, с которым у меня сохранились отношения (в отличие от настоящих друзей, переставших со мной общаться после гибели моих близких, поскольку они не знали, что говорить), старший брат занимался этим бизнесом. Он снабжал меня травкой в мешочках по восемь унций и полновесным кокаином по сходной цене. Кажется, оба они считали, что я таким образом занимаюсь самолечением.
В результате я продавал себе в убыток — покупать друзей идея не новая, — но расчет был точным. Через наркотики я познакомился со Скинфликом.
Однажды в классе он передал мне записку: «Братан, не поделишься?»
Я, конечно, мудак милостью божьей. Хуже, чем неандерталец. Скорее обезьяна на руинах храма майи, испражняющаяся на священные камни, о чем ей невдомек. Но из всех постыдных деяний, мною совершенных, мне легче всего объяснить, почему в шестнадцать лет я так привязался к Адаму Локано и его семье.
Спустя годы ФБР попробовало ударить в мое больное место: дескать, какие надо иметь мозги, чтобы, потеряв своих близких из-за одних братков, пойти шестеркой к другим, хвататься за них, пресмыкаться перед ними? По-моему, ответ очевиден.
Есть копы, готовые скурвиться за семьдесят косых и полкило кокаина. А меня Локано приняли в семью. В настоящую, а не какую-то там киношно-мафиозную. Я с ними катался на горных лыжах, прикиньте. Они взяли меня с собой в Париж, после чего мы со Скинфликом прокатились на поезде в Амстердам. Не будучи безоговорочными человеколюбцами, они доброжелательно относились к людям, а уж меня любили безоговорочно. У Скинфлика было еще двое младших братьев. И ни у кого в этой семье в глазах не плясали кровавые разборки, не светилась печать массовых убийств. Они явно смотрели вперед, в гущу жизни, а не назад, в непостижимую бездну смерти. И, казалось, они увлекают меня за собой.
Я был слишком слаб, чтобы устоять.
Дэвид Локано, отец Скинфлика, был одним из четырех совладельцев адвокатской конторы неподалеку от Уолл-стрит. Позже я узнал, что только он вел дела мафии и только благодаря ему контора держалась на плаву. Он носил мешковатые дорогие костюмы, а его зачесанные назад смоляные волосы спускались густой гривой. Хотя при всем желании ему трудно было скрыть свой ум и знание дела, в собственной семье он производил впечатление не то одурманенного, не то растерянного человека. Всякий раз, когда у него возникал какой-то вопрос, касалось ли это компьютера, или игры в сквош, или необходимости сесть на диету, он спрашивал нас.
Мать Скинфлика, Барбара, отличалась худобой и отсутствием чувства юмора. Она питала слабость к аперитивам и по-настоящему интересовалась (или умело делала вид) спортом.
14
i Крупнейшая в Северной Америке сеть магазинов бытовой электроники. (Прим. пер.)
15
По-русски Порнушник. (Прим. пер.)
16
Пес, персонаж известного американского мультфильма. (Прим. пер.)