Страница 41 из 49
Тем более что белки не кусаются.
— Нет, — отвечает Эссман.
Я жду продолжения, но оно не последовало. Глаза его закрыты, лоб в испарине.
— Ни разу?
Ну вот, по крайней мере открыл глаза.
— Ты часом не слабоумный? — спрашивает он.
— Ты уверен, что ни разу?
— В противном случае я бы, наверно, запомнил.
— Да? Ты последних четырех президентов и тех не помнишь.
Он тут же отбарабанил все фамилии.
— Или какой сегодня день.
— Вторник.
Что ж, мозги у него работают. А вот у меня в башке туман.
— Ты ведь, кажется, женат, — говорю.
— Уже нет. Кольцо — это так... чтобы супермодели об меня в метро не терлись.
— А где сейчас твоя жена?
— Я почем знаю...
— Случайно не в больнице?
— Разве что в качестве пациентки.
— Все умничаешь, — говорю.
Он снова закрывает глаза и улыбается через боль.
— Наверно, где-то здесь.
Я задергиваю занавеску и переключаюсь на Мосби. Он исхитрился выпростать спеленатые кисти рук, но щиколотки пока под контролем, и на том спасибо. Старик спит. Я проверяю его пульс и выхожу из палаты.
Написав в эссмановской истории болезни «По словам жены, укус летучей мыши. В/И»,[85] я вместо подписи оставляю какую-то загогулину. Меня охватило странное ощущение — я чист. Часы «доктора Питера Брауна» сочтены. Ему уже не грозит суд, и результатов лабораторных анализов он никогда не узнает. Остается выполнить последние предписания. Если на то будет моя воля.
Я обхожу больных, которым прописан курс химиотерапии, и проверяю работу капельниц. Потом трачу еще полминуты на молоденькую пациентку, закрепляя повязку у нее на голове — точнее, на том, что от головы осталось.
На соседней койке мертвенно-бледная девушка с остеосаркомой тупо глядит в потолок. Прозрачный мешочек у нее на колене заполнен сгустками крови.
Здоровое колено торчит из-под одеяла. Халатик задрался, выставив на всеобщее обозрение влагалище, откуда все еще свисает голубая ниточка тампона. Я прикрываю эту красоту.
— Плевать я хотела, — подает голос девушка. — Меня уже никто никогда не захочет.
— Глупости, — говорю. — Увидите, от мужиков не будет отбоя.
— Ага. От лузеров, которые готовы трахнуть одноногую, чтобы наверстать упущенное.
Ну и поворотец!
— Язычок у вас тот еще, — говорю.
— Ах, извините. — В ее голосе звучит сарказм. — Какой дурак пригласит меня на танцы?
— Еще как пригласят. Попрыгаете на славу.
— Засранец!
Я вытираю слезы с ее щек.
— Мне надо идти.
— Поцелуй меня, чучело, — говорит она.
Я выполняю ее просьбу. За моей спиной кто-то откашливается. Это два санитара, которые должны увезти ее на операцию.
— Блин. Мне страшно, — вырывается у нее, пока они переносят ее на каталку. Она вцепилась в мою руку, ладонь мокрая.
— Все будет о'кей, — успокаиваю я ее.
— Еще не ту ногу отрежут.
— Очень может быть. Зато в следующий раз им будет труднее ошибиться.
— Пошел ты.
Ее увозят, а мне на пейджер приходит вызов из НП, то бишь из Отделения неотложной помощи, или, попросту, «неотложки».
Нет проблем, проносится у меня в голове. Мне как раз по дороге. К выходу.
Возле неотложки я замечаю отморозка, который пытался меня грабануть сегодня утром. Его до сих пор маринуют в приемной — таким образом стараются отвадить всех, кто не имеет страховки. Лицо у него вымазано в крови, здоровой рукой он поддерживает сломанную руку. Увидев меня, он соскакивает с носилок, готовый обратиться в бегство. Подмигнув ему, я быстрым шагом следую дальше.
Если бы не особые обстоятельства, я бы с удовольствием здесь подзадержался. Работающие в НП люди спокойны, как удав, и неподвижны, как цветы в горшке. Иначе они бы, наверно, съехали с катушек. Казалось бы, что мешает завотделением отзвонить коллеге, приславшему ему сообщение на пейджер? А просто такого желания у него нет.[86]
Женщина-врач промывает парню ножевую рану в области поясницы. Парень голосит, извивается, но его крепко держат два санитара.
— Зачем вызывала? — спрашиваю.
— НП — это отстой, — роняет она невозмутимо.
— Извини, я спешу. Чем могу помочь?
— Ко мне поступил байкер с ущемлением мошонки. Дорожная авария.
— Так.
— Он немой.
— Немой?
— Ну да.
— А со слухом у него как?
— Со слухом все в порядке.
Тогда я сильно сомневаюсь, что он немой. Я бросаю взгляд на часы. Минут десять до появления крутых ребят, пришедших по мою душу, пожалуй, еще есть.
— Покажи мне его, — говорю.
Она откладывает пульверизатор и ведет меня к больному.
О, это вам не просто дурачок, решивший в выходные прокатиться на «харлее». Передо мной настоящий гангстер, словно сошедший с экрана. Вы видели этот типаж в фильме «Уйдем на дно». Он встречает меня не только зелеными татуировками, но еще и солнцезащитными очками. Из-под упаковок со льдом проглядывает раздувшаяся мошонка пурпурно-черной расцветки.
— Ты меня слышишь? — спрашиваю.
Байкер кивает.
Я зажимаю ему нос. В первую секунду он удивленно поднимает брови, но когда до него доходит, что ему со мной при всем желании не справиться, его лицо приобретает совсем иное выражение.
В конце концов он открывает рот, чтобы глотнуть воздух, и я достаю из-за щеки мешочек с героином.
Я бросаю его коллеге:
— О,кей?
— Спасибо, Пьетро.
— Всегда к твоим услугам, — отвечаю. А в голове: «Если бы да кабы...»
Через минуту я выхожу на улицу через задний вход для «неотложек».
ГЛАВА 20
С этой минуты меня интересует только один человек — Магдалина. Мы сняли квартиру в районе Форт Грин, в меру близко от ее родителей, и проводили вместе все свободное время. Когда ей надо было выступать, я подвозил ее до места и ошивался поблизости до окончания концерта.
Два раза в неделю мы навещали ее родителей. Они вели себя корректно, зато появилась некоторая слезливость. Рово, младший брат Магдалины, смотрел на меня снизу вверх, что мне льстило, хотя и создавало определенную неловкость.
Другое семейство, Локано, я по возможности избегал. Чем-то я был обязан ему, чем-то оно мне, и точка. Что бы вы почувствовали, слушая записи, где ваш друг называет вас не иначе, как «поляком», и ему наплевать, чем все это может для тебя обернуться? И многие ли, зная, что их друг услышал те записи, способны пережить эту ситуацию? Мы оба начали отдаляться, но постепенно, словно щадя друг от друга.
Что до Скинфлика, то он как будто растерялся. Все, через что мы с ним прошли на Ферме, обернулось для него пустышкой. Как во всеуслышание заявить, что это ты разделался с карчеровской троицей или хотя бы приложил к этому руку? Как признаться, что ты прострелил голову четырнадцатилетнему пареньку? Он оказался не при делах, и теперь он испытывал не столько стыд, сколько черную зависть ко мне, я это чувствовал. Даже когда я вышел из тюряги, мы с ним практически не разговаривали.
Хуже другое — меня обступили «свои». Все эти компьютерные юзеры, в глазах которых я сделался знаменитостью. Незнакомые люди, видевшие во мне хладнокровного убийцу и обожавшие меня за это. Отбросы общества, оплатившие мою защиту. Тщеславные, неуверенные в себе и потому опасные. От отдельных приглашений я отказывался, но не от всех. Откровенно выказать им свое презрение я не мог.
По крайней мере, братки не настаивали на моем возвращении в профессию. Они понимали: миф о том, что я неуязвим и власти впредь никогда не решатся предъявить мне какие-либо обвинения, самоценен и не нуждается в проверках.[87] Но они не отпускали меня от себя, черт бы их подрал. Именно в то время я познакомился с Эдди «Консолем» Скилланте. В числе прочих.
85
В/И означает «вероятность исключаю». Иными словами, «решайте сами».
86
Может, потому, что он слишком занят, экспериментируя на больных?
87
Не успели Джона Готти окрестить «тефлоновым доном», как он оказался за решеткой. Для этого хватило восемнадцати месяцев.