Страница 105 из 112
— В Лондон, Генри? — спросил Клод Уэйд-Пиготт.
— Нет, провожаю своего друга Стикни. Мистер Стикни, мистер Уэйд-Пиготт.
— Очень приятно.
— Миссис Стикни. Мистер Уэйд-Пиготт.
— Очень приятно.
— На службу, Клод?
— Нет, сегодня я лодырничаю. Веду племянников в зоопарк. Встречаемся в «Савое». Вы не в те края, мистер Стикни?
— Я в свой банк в Олдвиче, — сказал мистер Стикни, непроизвольно озираясь — не долетело ли это опасное признание до ушей, приученных различать самый тихий шепот.
— Отлично. Замечательно. Превосходно, — сказал Клод. — Значит, нам по дороге.
Подошел поезд, отзвучали последние прощания, пассажиры заняли свои места. Мистер Стикни судорожно сжимал пакет, его попутчик мысленно репетировал анекдот про епископа и заклинательницу змей.
С того самого обеда, на котором присутствовал Генри, Клод Уэйд-Пиготт искал, кому бы порассказывать анекдоты, и Уэнделл как нельзя лучше подходил под определение идеального слушателя. Что бы вы ни говорили про руководство английских железных дорог, обыкновение делить вагоны на маленькие купе — несомненный подарок для рассказчика. Скрыться от Ниагары анекдотов Уэнделл мог бы, только выскочив в дверь. Он натянуто улыбался всякий раз, как Уэйд-Пиготт, дойдя до финальной фразы, хлопал его по коленке. Поезд не проехал и двенадцати миль, а Уэнделл, как ему казалось, уже услышал все анекдоты мира, за исключением одного — про деверя миссис Аллилуйи Джонсон Эфраима, который рассказывала Келли.
Хотя Клод Уэйд-Пиготт специализировался на рискованных анекдотах, он мог при случае поговорить и о более серьезных материях. Он немало тревожился о финансах своего друга Генри и рад был побеседовать на эту тему с общим знакомым, который и поймет, и посочувствует.
— Вы хорошо знаете Парадена? — спросил он, меняя тему после того, как посвятил Уэнделла в историю про епископа и заклинательницу змей.
Уэнделл, любящий точность, сказал, что он, хоть и не вправе претендовать на близкое знакомство, за время пребывания в Эшби-холле успел проникнуться к хозяину самой искренней приязнью.
— Милейший человек, — сказал он.
— Один из лучших, — подтвердил Клод.
— Он очень нравится моей тетке, — сказал Уэнделл.
— Он чьей угодно тетке понравится, — согласился Клод. Тут из коридора вошел Билл, сел в противоположном углу и снова закурил трубку.
Мы сказали «снова», потому что он уже закурил несколькими минутами раньше в другой части поезда, но услышал от человека, похожего на похоронного агента, что это купе для некурящих. Билл поднялся и пошел искать более подходящее купе. В первом же, на которое он наткнулся, сидели Уэнделл и Клод Уэйд-Пиготт.
Усаживаясь, Билл все еще тяжело дышал, потому что проспал и вынужден был бежать до станции. Когда он заскочил в вагон, дверь за Клодом и Уэнделлом уже закрылась.
Клод, как истый британец, неприязненно оглядел непрошеного попутчика, и тут же перестал его замечать. Однако Уэнделл застыл на месте. Он загипнотизированно смотрел на Билла, как кролик — на змею, и отвел взгляд только тогда, когда Уэйд-Пиготт возобновил монолог.
— Таких, как Генри, поискать, — объявил он, и Уэнделл с усилием поддакнул. Мысли его были в смятении, сердце грозило выскочить из груди. Никогда он не был так близок к припадку истерии, которыми, по уверению Келли, страдал. Сквозь мерцающий туман он видел двух Клодов Уэйд-Пиготтов, хотя и одного было более чем достаточно.
— Мне жаль Генри, — сказал Клод.
— Неужели? — сказал Уэнделл.
— Да, Стикни, мне его жаль.
— Неужели?
— Вы, наверное, заметили по состоянию его дома, — продолжал Клод, набирая обороты, — что он крепко сидит на мели. Началось с одного его предка в девятнадцатом веке, который швырялся деньгами, как пьяный матрос — напомните, чтобы я рассказал про жену викария и пьяного матроса, — потом другие пускались в неудачные биржевые спекуляции. Короче, Генри унаследовал только этот кошмарный дом и кучу фамильных ценностей. Я все время говорю: «Да продай ты их».
Уэнделл тяжело сглотнул.
— Я думал, это незаконно.
— Но провернуть можно.
— Однако за это сажают в тюрьму.
— Не сажают, если все правильно обстряпать. Я знаю одного человека, которому это удалось. Само собой, я не буду называть имен, но у этого типа — назовем его Смит — старый дом в Шропшире, который ломится от фамильных ценностей. Историческое место. Люди со всего мира съезжаются на него посмотреть, особенно американцы. Так вот, один американец, миллионер, приехал погостить на выходные, а после его отъезда Смита осенило. Он продал эти ценности за приличную сумму надежному посреднику, который точно не проболтается, а когда попечители обнаружили пропажу, сказал: «Да, я сам заметил, что их нет. Куда же они могли подеваться? Не иначе, как их свистнул тот американский миллионер». Разумеется, он доподлинно знал, что американец уже в Штатах и ему ничего не грозит. Не думаю, что попечители ему поверили, но поделать они ничего не могли. Теперь Смит живет и радуется. Резкую перемену в своих финансах он объяснил тем, что в последнее время несколько раз выигрывал на бегах. Отлично придумано, а?
Уэнделл не отвечал. Он поглядел в противоположный угол и с интересом заметил, что сыщик, вытащив записную книжку, принялся в ней строчить. Писатель остается писателем, даже если жизнь беспросветна. Билл торопился записать на табличках многообещающий сюжет, пока услышанное еще свежо в памяти. Он не сомневался, что из этого можно состряпать книгу, которую Бринсли Меривезер без труда сумеет продать кому-нибудь из своих дружков в американском издательском мире.
— Но я обещал про жену викария и пьяного матроса, — сказал Клод Уэйд-Пиготт, возвращаясь к более важной теме.
Пока на линии фронта происходили все эти волнующие события, в тылу царило умиротворение. Генри и Келли, хоть и были без сил после всех попыток унять страхи Уэнделла и вдохнуть в него боевой дух, чувствовали теперь то блаженное облегчение, которое испытывает большое начальство, без накладок спустив на воду линкор. Или, возможно, правильнее сравнить их с родителями, которые, подавив все попытки чада вырваться на волю, благополучно доставили его на эстраду сельского праздника — продекламировать «Сегодня вечернего звона не будет».[119] На перроне им по временам казалось, что Уэнделл вот-вот на крыльях голубки умчится в «Жука и Клен» за новой порцией подкрепляющего пива. Теперь, думали они, все хорошо. Уэнделл в поезде. Самое трудное — взять первый барьер.
Только Алджи вносил диссонанс в общую радость. Не желая огорчать Келли выпадами в адрес ее родственника по мужу, он излил свои сомнения Генри. Алджи сказал, что совсем недолго знаком с Уэнделлом Стикни, но уже успел составить о нем определенное мнение. Нелепо ждать, что человек в таком состоянии рассудка сумеет довезти до банка французское пресс-папье восемнадцатого века. Генри, который не любил, когда развенчивают его мечты, велел Алджи не болтать чепухи. В ответ Алджи посоветовал ему подождать. Вот подожди, сказал он, и в подтверждение своих слов привел историю про Уэнделла и авторучку. На человека, который не в силах отличить авторучку от сигары, заметил Алджи, нельзя полагаться безоговорочно.
Долго ждать Генри не пришлось. День еще не начал клониться к вечеру, когда к дверям Эшби-холла подъехало такси, и вышел Уэнделл Стикни в более плачевном состоянии, чем несколько часов назад. Глаза у него были стеклянные, дыхание — затрудненное, и выглядел он так, будто его пропустили через какую-то машину. Так, верно, именно пришел гонец,[120] сказать Приаму о пожаре Трои, так бледен был, растерян и убит, думал, надо полагать, таксист.
— Алджи, — сказал Генри чуть позже, подходя к гамаку, в котором лежал племянник, и тычком в бок пробуждая его от целебного сна. — Ты был прав.
119
«Сегодня вечернего звона не будет» — стихотворение американской поэтессы и писательницы Роз ХартвикТорп (1850–1939).
120
Так, верно, именно пришел гонец… — В. Шекспир. «Король Генри IV», часть вторая, акт 1, сцена 1, пер. Б. Пастернака.