Страница 8 из 47
Нынче вечером Буба была в приподнятом настроении, хоть перед глазами у нее все и покачивалось, словно на волнах. Возвращалась Юлия, и у Бубы в голове (последнее время рыжей) уже формировался план соединения двух одиноких исстрадавшихся сердец — брошенного Романа и оскорбленной в лучших чувствах Юлии. Зашнуровывая «мартенсы», Буба размышляла, что следует предпринять, дабы воплотить эту идею в жизнь. Хорошо, что встреча состоится в святую пятницу, но этого мало. Вдруг они не обратят друг на друга внимания? Или скажут друг другу не те слова? И вообще…
Лучше всего, конечно, если встреча поразит несчастных как гром среди ясного неба — души и тела воссоединятся будто две идеально совпадающие половинки, и зашелестят ангельские крылья, и любовь с первого взгляда явит себя во всей красе… Однако Буба прекрасно знала, что в жизни так не бывает. И судьбу надо подтолкнуть в нужном направлении.
Пока Буба ничего путного не придумала — ну разве что поделиться замыслами с Розой и Басей. Пусть они поработают над Юлией, точнее (так казалось Бубе), бледной тенью той Юлии, которую они провожали в аэропорту Балице два года тому назад.
— Эта болезнь может развиваться в течение многих лет, не давая о себе знать. К сожалению, вы молоды, а у молодежи она прогрессирует быстрее — другая биология. В Германии, например, степень тяжести заболевания определяется по числу новообразований размером менее четырех с половиной сантиметров, у вас опухоль была почти двенадцатисантиметровая. Что делать, диагностика у нас еще не вышла из пеленок. Я знаю, что никаких болей вы не испытывали, опухоль росла в сторону полости, где нет нервных окончаний, ничего не мешало росту.
Для начала удаляют почку, это улучшает прогноз, к тому же операция радикально уменьшает опухоль. Ведь из нее непрерывно мигрируют раковые клетки, вызывая метастазы. Ну, правда, можно еще эмболизировать (то есть запечатать) почечную артерию. Почка отмирает и спокойно сидит себе в организме. Но в вашем случае произвели лапароскопическую нефрэктомию, и шрам почти незаметен. Жалеть не о чем, как я уже сказал, это значительно улучшает прогноз.
Я бы назначил вам антрациклин. А там посмотрим. Там посмотрим. Посмотрим. По… смот… рим…
Почему я не могу об этом забыть?
Да вот, припомнилось.
К чему только?
Сегодня я не хочу ворошить былое. * * *
Пани Мария, мама Юлии, сидела напротив включенного телевизора, прямая и застывшая, словно аршин проглотила. Не сумела она уберечь дочь от ударов судьбы. А ведь надеялась воспитать сильной женщиной, которая не даст волю чувствам и в своих поступках будет руководствоваться разумом, а не эмоциями. Не получилось. Поражение Юлии — это и ее поражение. Мир, конечно, не рухнул, но все-таки пани Мария с ужасом думала о возвращении дочери. Она даже договорилась с приходящей домработницей, пани Хеленкой, насчет двухдневной генеральной уборки. Особый случай, тут не обойтись обычным пятничным легким наведением порядка. Пани Хеленка уже давным-давно занимается их квартирой. Кому-то ведь надо мыть окна и вытирать вечную пыль.
Пани Хеленка — дама сильная, добросовестная, порядочная и ловкая. А ведь ее избыточный вес значительно превышает средний показатель. Но с каким достоинством несет она свои сто двадцать два килограмма! На зряшную суетню времени не тратит. И еще Господь Бог одарил ее прекрасным голосом. Меццо-сопрано, да и только. По воскресеньям поет в костеле, в тамошнем хоре, а по пятницам, оттирая грязь с окон и унитаза мамы Юлии, услаждает слух соседей. Песни и танцы — ее стихия. Прибирается перед приездом «барышни» и так изящно двигает бедрами и грудью, так у нее все округло выходит, ну точно танцует.
И еще одна мысль внушала ужас маме Юлии, только она сама себе не смела в этом признаться. Как она теперь будет жить вместе с дочкой? Пани Мария успела привыкнуть к одиночеству, к спокойствию, к темной пустой квартире. И что ее теперь ждет? Вечно занятая ванная, несчастная дочь, ожидающая мать по вечерам, она сама, допоздна ожидающая несчастную дочь, да еще притворяйся, что давно спишь, и не смей лезть в дочкину жизнь. Одно сплошное расстройство. Мама Юлии с самого начала предчувствовала, что союз дочки с Дэвидом обречен на провал. Что вы хотите, другая культура, иное мировоззрение. Может, конечно, что-то и получилось бы… Но оказалось, что Дэвид женат! Ее дочь закрутила роман с женатиком! А где же внушаемое матерью уважение к святости брачных уз?
И где это видано, чтобы бросаться в любовь как в омут головой? Конечно, это должно было плохо кончиться. Такое всегда плохо кончается. Влюбленности хватает на семь-восемь месяцев, потом любовь проходит, в лучшем случае остается дружба, которую сменяет равнодушие. И всегда, всегда нехорошо, если женщина любит сильнее. Она познала это на собственном горьком опыте и из кожи вон лезла, чтобы Юлию миновала чаша сия. Не вышло. Ничего у нее в жизни не вышло. И теперь ей куда больнее, чем когда уходил отец Юлии, после того как они прожили вместе шестнадцать лет и восемнадцать лет были знакомы, мужчина ее жизни, ради которого она была готова на все. И ведь пришла же она в конце концов в себя, сознание, что худшее уже позади и ничто уже не причинит ей такой боли, поддержало ее. И нате вам — вчерашний звонок Юлии!
Боль ее девочки оказалась мучительнее собственной боли.
Мама Юлии вытерла глаза, выпрямилась, взяла в руки пульт и убавила у телевизора громкость — с экрана ей как раз безответственно и нелюбезно сообщали, какая завтра будет погода. Как будто кто-то может ее правильно предсказать! Пусть бормочут, она все равно не слушает. Самое время собраться, взять себя в руки и приготовиться к тяготам совместной жизни. Надо быть сильной. Ведь Юлька не сможет без близкого человека.
Роман торопился — хотел еще зайти в Малую Галерею, где ему обещали выставить в витрине несколько полотен при условии, что он их оправит. Но в этом месяце у него уже не было ни гроша, к тому же Роман был глубоко уверен, что если кто и захочет приобрести его картину, то уж раму-то наверняка поменяет. Под цвет занавесок, обоев, мебели, да чего угодно. Ведь обстановка уж точно обошлась покупателю дороже, чем картина Романа. Он не претендовал на солидные гонорары и вообще считал, что в искусстве мало кто разбирается. А те, кто разбирается, вкладывают деньги в известные имена, предпочитая произведения, созданные еще до Первой мировой войны. Или уж, на худой конец, до Второй. В глубине души он, конечно, лелеял мысль, что в один прекрасный день станет общепризнанным гением. Только вряд ли это произойдет на будущей неделе. И сомнительно, чтобы толчком ко всеобщему признанию послужили рамы его картин. Все-таки Роман надеялся убедить хозяев Малой Галереи, что рама — это не главное.
А пока он стоял на лестнице и слушал возбужденные речи хозяина чердака. Перегнувшись через старые деревянные, отполированные временем перила, украшенные лошадиными головами, пан Ян широко улыбался, демонстрируя немногие уцелевшие зубы.
— Вы только поймите меня правильно… Вы слушаете? Теперешнее правительство вообще не соображает, что делает, вы ведь меня понимаете…
— О прежнем правительстве, пан Ян, вы высказывались в том же духе.
— Вы прямо как ребенок, пан Роман. — Квартирный хозяин посмотрел вверх, словно призывая лестницу в свидетели. — И прежнее правительство ни черта не соображало. Вы согласны со мной?
Роман вздохнул и покачал головой. Вообще-то он был согласен с паном Яном, только не хотел затягивать разговор.
— Вы только посмотрите, что с погодой сделали, сегодня давление 730, просто жить невозможно, понимаете меня?
— Понимаю, — ответил Роман и сделал несколько шагов вниз по лестнице, умоляюще глядя на хозяина. — Ну, давление-то наверняка поднимется.
— Ну вы и оптимист, — заржал пан Ян. — У меня уже не поднимется, я старик. Вы, молодежь, другое дело…
Роман поднял воротник куртки. Ветер, сырость, и в галерею уже не успеть. Хорошо еще, у него есть друзья, которым не надо ничего доказывать и перед которыми не стыдно за то, что у тебя нету ни денег, ни приличных шмоток, ни машины, ни женщины рядом… А самое главное, друзья никогда не лезут с вопросами и умными советами. Например: