Страница 32 из 47
Что без толку сидеть в машине? Надо идти домой. Надо поразмыслить.
Возможно, когда он припомнит все, будущее прояснится и он будет знать, что делать.
Кшиштоф вышел из машины, кивнул охраннику. Послезавтра — заседание правления… опять забыл купить кофе и молоко. Заглянуть в почтовый ящик, вчера из головы вон.
Он вошел в пустую квартиру и, даже не скинув ботинок, улегся на диван и закрыл глаза.
И вот перед ним все то же: желтая юбка обжимает ее колени, взлетает вверх золотистым шелком, опадает кровавой тряпкой, липкой, влажной, быстро краснеющей по мере того, как кровь вытекает из теряющего жизнь тела.
Мир вокруг обратился в желе, только покореженный металл «опеля» (двести лошадей под капотом) оставался твердым; казалось, машина приходила в себя с тихим рокотом не выключенного двигателя.
Водитель стоял у автомобиля с рукой на открытой дверце и вопил:
— Это не я, это не я!
Под его крик Кшиштоф прижимал ее к себе, голова девушки все больше откидывалась назад, изогнутая шея вытягивалась, он пытался не смотреть ей на ноги, чуть-чуть раздвинутые, и тем более на колени, неподвижные, словно щенки, заснувшие на ходу после обильного кормления… Рука его обняла ее за шею, и он уже ничего не видел, кроме влажных волос и закрытых глаз.
Мягкая, теплая и спокойная, она не таила в себе опасности, а в нем вершилось чудо преображения, и сердце его наполнялось надеждой.
Он приведет ее в чувство… а пока нагая близость, неизвестно откуда взявшаяся, помогала им, и чем крепче прижимал он ее к себе, тем ближе она ему была. Пусть это длится вечно: мягкие волосы, которых он касается лбом, мягкое тело, не сопротивляющееся его прикосновению, ноги, не опасающиеся его близости, лежащие спокойно, не провоцируя и не приглашая, как тому и следует быть.
Кшиштоф держал в объятиях свой будущий дом, утренний поцелуй спросонья, голос в телефонной трубке: «Когда придешь?..»
Словно странная отливка из эластичного, еще не затвердевшего каучука, она оказалась в полной гармонии с его телом, каждая впадинка соответствовала выпуклости, а бугорок — ямке. Ее грудь расположилась в углублении его локтя, он легонько укачивал любимую, как бы желая успокоить ее, сказать: сейчас, сейчас все закончится, не бойся.
Кшиштоф приблизил губы к ее уху, нежно отвел волосы, ухо было теплое и розовое.
— Не бойся, — тихо произнес он, — я с тобой и никогда тебя не оставлю, я нашел тебя и уже не потеряю, не бойся.
И тогда неожиданно появились эти люди в белом и оранжевом, они оттащили его в сторону и стали что-то ему кричать. А к ней они обращались спокойно, а потом и вовсе перестали спешить.
Из машины «скорой помощи» выкатили носилки.
— Мертва, — услышал он. Водитель серого «опеля» разрыдался.
— Боже мой, я не хо… не хо… я не… Я не хотел… нет… нет…
Кшиштоф изумленно глядел на бьющегося в истерике мужчину, удивляясь, что и тот чувствует себя виноватым.
— Это шок, — говорили врачи, — пройдет.
— В вашем сознании одно-единственное происшествие вместило в себя слишком многое. Вы хотите нести ответственность за все. Вы чувствуете себя виновником несчастного случая, но она погибла не из-за вас. Это разновидность… нет, не психического заболевания, а глубоко укоренившегося невроза. Если вы не сломаете эту схему…
— На многое мы не в силах повлиять, и вы не исключение…
— Придите в себя, ведь погибшая девушка не была близким вам человеком…
Ни одна из женщин, с которыми ему пришлось после этого столкнуться, не была создана для него.
Все они были чужие, надутые, глупые.
— Если вы не поменяете своего отношения к людям, вам грозит одиночество. Вы избегаете близости…
Ему перестали прописывать лекарства, он не был ненормальным, просто некоторое время ему ничего не хотелось, а потом прошло, ведь сделал же он карьеру, доказал всем, что и он на что-то годится. Прекрасные заработки, знание трех языков, ежегодные премии от фирмы…
Как все это объяснял Роман? (Все-таки хорошо, что он не стал психологом, а занялся живописью.) Напялив белый халат — как-никак психолог-практикант, — будущий друг Кшиштофа говорил: «Ты предпочитаешь выдуманную действительность реалиям повседневной жизни».
Вот уж неправда.
Кшиштоф давно взял себя в руки. Он человек успеха, он потерял иллюзии и ни о чем не мечтает.
Но никто не вправе запретить ему думать о ней.
К кому были обращены ее предсмертные слова? Может быть, к продавцу хот-догов? «Мне с горчицей, пожалуйста…»
— Дитя мое, девочка моя, да как ты могла?
Я знала, что так и будет, зря ей все рассказала. Но теперь у меня есть любовь Романа, есть на что опереться. Почему ты неспособна этого понять, мамочка?
— Ты же его совсем не знаешь. Как можно решиться на такой шаг через несколько часов после знакомства с мужчиной?..
— У нас вся жизнь впереди, чтобы узнать друг друга.
Уйти бы, но приходится сидеть и выслушивать… Ох, зря я рассказала.
— Да что ты знаешь о жизни! Мужчины бывают такие разные! Деточка!
Мать разглаживает смявшуюся на колене юбку. Заметила ведь, любит порядок. Не то что я — и внимания бы не обратила, если бы не ее движение. Матери неловко говорить со мной о таких вещах… но ссориться я с ней не хочу.
— Взвесь все как следует, прежде чем принять решение.
Не буду я ничего взвешивать, не желаю осторожничать, на этот раз я не боюсь, и она не в состоянии внушить мне трусливые мысли. Мама не знает, что такое любовь, а я знаю, и пропасть между нами углубляется с каждой секундой, и…
— Ты прожила с мужем девятнадцать лет и так его и не узнала, — говорю я и спохватываюсь: ведь это я про своего отца… Я не хотела, мамочка, прости, я исправлюсь, я совсем о другом, ты послушай, забудь, что я сказала… — С ним я чувствую себя в безопасности, он один такой. Он — мужчина, который мне нужен.
— О Дэвиде ты говорила то же самое!
Да, говорила, но это была неправда, я ошибалась. А сейчас я полна уверенности.
— Почему ты не можешь жить нормально, как живут твои друзья, Бася и Петр например?
— Мои друзья, Бася и Петр, как раз разводятся, — говорю я. Мои слова мне самой не по душе. Я не должна пользоваться запрещенными приемами.
Следующий вопрос я почти что пропускаю мимо ушей. Почти что.
— А что ты можешь ему дать? — Я?
Я поражена. Просто застываю от изумления.
Да ведь я богаче всех на свете, я могу дать ему все самое лучшее, самое важное, самое прекрасное, самое ценное, самое подлинное… Я могу дать себя саму.
— Себя, — небрежно бросаю я.
— Не бог весть что, — отвечает мать и встает, и солнце перестает светить, и темнота наступает нежданно-негаданно… — Иди уж, раз тебе надо, — говорит мать, и я поднимаюсь с места.
Что же мне остается делать?
«Себя», — повторяю я, выхожу и шагаю по каштановой аллее… интересно, а в этом году летом каштаны снова будут болеть? Не бог весть что… деревья как бы уменьшаются, не хотят расцветать. Не бог весть что… фотосинтез замирает… вот-вот будет тепло, на завтра обещали двадцать градусов, а у меня — лед на сердце. Это не бог весть что дает свои ростки… а ведь мне надо идти к ним, к девчонкам, еще остается шанс, может. Бася возьмется за ум, пусть отзовет дело, пусть все останется как было… Не бог весть что…
— Как страшно, я, кажется, ненавижу собственную мать.
— О боже, не говори так, не говори так, дорогая. — У Розы слезы на глазах — вдруг будущий ребенок тоже станет ее ненавидеть? Нет, она не желает этого слышать, это грех, страшный грех, и рука у тебя отсохнет, и сердце зачерствеет.
— Ты ее любишь, — возражает Буба, не собираясь ужасаться страшным словам. А ведь такие слова навсегда остаются в пространстве.
Исстрадавшаяся Юлия облегченно вздыхает: она еще не совсем пропащая, пока еще нет…
Как тяжко может обидеть человек, которого мы любим, ни один чужой так не оскорбит!