Страница 81 из 92
— Доктор наук, — сказал Голубев, когда за ней закрылась дверь. — Химик.
Видимо, эти слова предназначались для меня. Поэтому я сказал:
— Так я и думал.
Стали пить кофе. Все из тех же стаканов, за что Катя извинилась, и говорить о горных лыжах. Голубев рассказал о том, как он катался в Польше:
— В Закопане у подъемника «Каспровый верх» есть внизу большой зал со стойками для лыж. Уходя домой, лыжи оставляешь в холле, у всех на виду. И вот приходим мы однажды утром, а моей пары лыж нет. Может быть, помните, были тогда деревянные «Кнейсл», красные с золотом и на желтом фоне?
Амарян, Кораблев и я дружно и радостно закивали головами.
— Тогда они были криком моды, — продолжает Голубев. — Да и дорогие! Заявили администратору. На трех языках — польском, немецком и русском, объявили по радио: кто, мол, нашел или взял по ошибке чужие лыжи, верните, пожалуйста, их ждут. Естественно, у меня никаких надежд, хотел было уходить, и тут приходит очень старый немец в сопровождении юнца, который несет мои лыжи. Немец и говорит мне по-русски: «Простите меня, пожалуйста, я взял ваши лыжи по ошибке, вон мои стоят такие же. Заметил это только тогда, когда стал надевать. И тут как раз объявили по радио. Мне восемьдесят три года, и со мной теперь такое бывает. Я прошел три войны и десять лет был у вас в плену». Потом мы видели его на склоне. На лыжах он выглядел гораздо моложе, не шаркал ногами.
— Может быть, поэтому мы так и любим горные лыжи? — сказал я. — Мы тут с Юрием Михайловичем размышляли, в чем их прелесть, перечислили многое, а этот пункт опустили. Что может быть лучше гор, мы все знаем.
Катя с нами не согласилась.
— Горы, конечно, прекрасны, — заговорила она, — и катание тоже. Но... Как бы вам это сказать...
Глаза ее вспыхнули.
— Торт! — нашла она слово. — Понимаете, это слишком красиво, слишком много и сладко. И потом этот парад тщеславия, эта выставка дорогих лыж, костюмов и своей якобы значимости в этом мире. Мы все это видим, понимаем и, что самое главное, не можем отказаться от участия в этой игре. Словно отрава какая-то! После этого хочется в зимний лес, чтоб — ели, засыпанные снегом, солнце после снегопада и... ни души.
Тут и Голубев пустился ругать горы за бескультурье администрации и инструкторов, за очереди, за тесноту, за принудительную музыку и за грязную посуду в столовой.
А снег валил и валил.
Коля Кораблев взялся за гитару, Леночка ему подпевала своим звенящим, как колокольчик, голоском. Сегодня они пели свои песни. Последняя из сочиненных ими песен имела рефрен:
Юра послушал одну песню и ушел, озабоченный. Да и Кораблевы долго не сидели, видно было, что им не пелось.
— Что дальше? — спросил я Котлова, когда мы вернулись в свою комнату.
— Толик, — ответил он. — Анатолий Эдуардович Хударов.
И я решил пойти после ужина в бар. Толик будет сидеть там до тех пор, пока не подцепит очередную девицу и не выпьет последней поданной сегодня в баре рюмки. Котлову ни за что не раздобыть отпечатков его пальцев, а я их принесу. А то уж больно этот комиссар Мегрэ важничает.
9
Давно я не был в нашем баре, наверное с тех пор, как пошел мне пятый десяток. Появилась тогда у меня приятельница, медсестра из Куйбышева. Возраста... студенческого, скажем так. Приехала учиться кататься, совершенно ошалела от гор, и после окончания срока ее путевки похлопотал я, чтоб оставили ее еще на недельку. Вот однажды вечером она мне и говорит: «Пойдем в бар!» А я у нее спрашиваю: «Зачем?» — «Посидим, потанцуем, коктейль через соломинку...»
Чтобы не обижать ее, пошел. Дым коромыслом! Содом и гоморра! Музыка оглушает так, что разговаривать невозможно, даже если кричать в самое ухо. Фонари разных цветов мигают, бегают по лицам. А перед стойкой на свободном от столов месте вплотную друг к другу кривляются и подскакивают девочки и юнцы, в основном местные. Сесть негде. Но для меня нашлось место, посадили нас к себе мои бывшие ученики, сами сели по двое на один стул.
Принес я коктейль — бурду какую-то собачью с одной долькой апельсина. Сидим балдеем. Она в восторге, хотя старается принимать вид независимый, как у завсегдатая бара. Показывает мне жестами — пойдем, мол, танцевать. Взял ее розовое ушко и кричу в него: «Сиди здесь, танцуй и делай все, что хочешь. Я ухожу!» Встал и выбрался в коридор. Она за мной: «На что ты обиделся? Я тебе ничего плохого не сделала». «Нет, — говорю, — не сделала, и обид никаких. Сиди до полного обалдения. Я даже прошу тебя». Еле-еле запихнул ее обратно. Без толку объяснять, что ей двадцать, а мне за сорок. Останови я вдруг музыку, встань посередине и скажи: «Ребята! Что вы изголяетесь? Идите читать Достоевского, думать над тем, как и для чего живете!» Что они подумают? «Лезет старикан, куда его не просят. Умник какой нашелся!» Так уж пусть прыгают.
И вот впервые после этого вступаю я в наш бар, что в подвальном помещении. А там на удивление тихо. Народа много, а музыки нет. Огни горят, но не мигают, люди сидят за столиками и разговаривают. А люди взрослые. Нормальная человеческая обстановка. Полумрак, интим...
Осмотревшись, увидел у стойки на вращающемся стуле Толика рядом с девицей и в числе знакомых — Голубевых, сидящих в углу. Все занято, у стойки не протолкнуться. Чтобы Голубевы не успели меня пригласить за свой столик, я протиснулся к стойке и встал поближе к Толику. Перед ним и перед его девушкой стояли низкие и широкие рюмки с недопитым коньяком и коктейли в высоких стаканах с торчащими из них соломинками. Такую посуду отсюда не так просто утащить, рюмки и бокалы на виду у бармена, парня, крепко сбитого, лет тридцати, но уже с осоловевшими выцветшими глазами.
Я решил ждать и заказал себе сто граммов коньяку и коктейль. Вскоре к нам подошел Шамиль. Я стоял к нему спиной и только услышал, как Шамиль сказал:
— Толик, еще сто грамм, а? — и заискивающе рассмеялся, как смеется новоиспеченный муж при встрече с тещей.
Искоса я поглядывал на Толика и его девицу, Шамиля мне не было видно. На размалеванном лице совсем еще молоденькой девушки выражение непомерной гордости и недоступности сменилось брезгливостью. Толик лишь глянул через плечо на Шамиля и щелкнул пальцами поднятой руки:
— Батал! Сто грамм водки!
И сейчас же сидевший на разделявшем меня с Толиком стуле юнец слетел со своего круглого сиденья. На него взгромоздился Шамиль. Не успел он опрокинуть поданный ему стакан, как Толик процедил сквозь зубы:
— Получил свое — и вали отсюда...
— Ну что ж... ты тоже свое получаешь, и тебя могут так же... — ответил Шамиль.
Глаза Толика сверкнули стальным блеском.
— Болтаешь много, мозги пропил... — тихо и угрожающе произнес он. — Оттого и подохнешь. Вали, я сказал!
И тот улетучился, как тень отца Гамлета. Хотя я и не заметил, как он отошел, места не упустил и тут же уселся рядом с Толиком.
— Не возражаешь? — спросил я, взглянув в его лицо.
Это было неприятное лицо. Смуглое, с густыми бровями и сильной, безжалостной челюстью. Рот узкий, глаза маленькие и глубоко посаженные.
— Здорово, Саша! Сиди. — И он повернулся к своей спутнице.
Усевшись на вделанное намертво в пол ядовито-красное сиденье, я повращал его влево-вправо и опустил ноги на металлический круг, делающий все приспособление похожим на ядовитую поганку, возросшую и окрепшую на обильно удобренной алкоголем почве. Над каждой такой поганкой с потолка на длинном шнуре свисала небольшая лампа-фонарик, создавая на стойке круг света. Из такого круга Толик взял свою рюмку с коньяком, чокнулся с девицей и повернулся на стуле ко мне: