Страница 80 из 92
— Что тут непонятного?
— Непонятно, зачем ему врать.
— Но понятно, что врет.
— Если бы он был приятелем Абдуллы, он не стоял бы в очереди на подъемник, — сказал я. — Он имел бы пропуск. А то такой человек, общий любимец, можно сказать, и не имеет пропуска. Я их давно знаю, не такие они люди...
— Меня не интересуют лирические отступления, — довольно грубо перебил меня Котлов, — меня интересуют факты. Восемнадцатого ноября Кораблевы, по их словам, целый день находились дома. Живут они одни, детей нет. Никто к ним не приходил, подтвердить это некому. Не кажется ли вам странным, что такие активные люди, певцы и гитаристы, сидят в выходной день дома и никуда не выходят? Даже в магазин.
Нет, странным мне это не казалось. Может быть, люди читали, может быть, просто отдыхали. Но что толку спорить? Коля — убийца? Тем более Леночка? Они прекрасная пара, мы всегда любовались их трогательными отношениями, они слыли примером любви и постоянства. Но в то же время зачем ему врать? Не могли же ошибиться сразу двое — Шамиль и Юра Амарян...
— Чепуха... — сказал я. — Надо же иметь хоть какую-то интуицию.
Котлов зло взглянул на меня, хотел что-то сказать, но промолчал и отвернулся.
8
Весь следующий день валил снег, канатка не работала и люди слонялись без дела. Проторили в глубоком снегу дорожку к магазину, собирались в шашлычных, сидели в библиотеке, смотрели два фильма подряд. Котлов корпел над личными делами и запирался с директором гостиницы Козловым. И тут вдруг Глеб Голубев пригласил нас с Андреем на кофе. Будет, дескать, несколько друзей и они с Катей рады будут нас видеть.
Номер Голубева состоял из двух комнат, прихожей и глубокой ниши в стене, куда складывались рюкзаки и ставились лыжи. Большая комната — гостиная. С диваном, креслами и зеркальным трельяжем, малая — спальня и тоже с трельяжем. Телевизор, холодильник, платяной шкаф. Сколько бываю в «Актау», никогда не пользовался жильем так вольготно.
Первой, кого я увидел, войдя в гостиную, была та самая немолодая женщина из «ворон», что каталась в белом костюме и нагло шлепала по лыжам стоящих в очереди, не обращая внимания на нелестные для нее выкрики. В другое время я повернулся бы и ушел, не наша это компания. Но пришлось улыбаться. Улыбка у меня получилась довольно кривая. В углу сидел в кресле Юра Амарян, а на диване — Кораблевы.
— Александр Владимирович, наш замечательный тренер, — представил меня своей даме и «вороне» Голубев. — У Александра Владимировича своя система обучения, он творит чудеса с новичками. Недаром он профессор.
— Доцент, — поправил я его.
— Но все равно! А это Марианна Львовна, наш ученый, — повернулся Голубев к женщине в белом.
Я поклонился кивком головы.
— С Катей вы незнакомы? Нет? Познакомьтесь.
Его приятельница протянула мне руку с уверенным видом сознающей свою привлекательность женщины.
— Очень рад, — склонился я к ее руке. — Мой друг — Андрей Петрович, журналист, — кивнул я в сторону Андрея.
В отличие от меня, Котлов не стал целовать руку даме, он только пожал ее и спросил:
— Екатерина... А как по отчеству?
— Просто Катя, — ответила она с доброй и искренней улыбкой. — Так я чувствую себя моложе.
У нее были золотистого оттенка светлые волосы, вздернутые, изящно изогнутые брови на высоком лбу и большие карие глаза. Красивое лицо. Красивое не только правильными чертами, но и струящейся из глаз добротой, спокойствием и достоинством. Фигурой же она просто секс-бомба: высокая грудь, узкая талия и крутые, будто пиковый туз, бедра. Просторная куртка финского тренировочного костюма как бы служила доказательством того, что женские формы невозможно скрыть никакой одеждой. Двигалась она как-то особенно женственно.
— Так вы не закончили, Марианна Львовна, — обратился к своей гостье Глеб, когда мы сели.
— Тут и говорить нечего, — прохрипела «ворона» простуженным голосом, — бульварщина, безвкусица, шовинизм...
— Это мы о Пикуле, — пояснил хозяин дома и спросил меня: — А вы как относитесь к Пикулю?
— Я люблю Пикуля и читаю все, что удается достать, с величайшим удовольствием. Один из моих любимейших писателей.
— Кто же еще ходит у вас в любимейших писателях? — проскрипела Марианна Львовна.
— Солоухин, Астафьев, Распутин, Белов, Быков, Залыгин...
— А из поэтов, конечно, Кобзев и Куняев?
— Да уж конечно не Багрицкий, не Мориц и не Вергелис. — На этот раз улыбка у меня получилась уже лучше.
Она ошеломленно посмотрела на меня, но взяла себя в руки и улыбнулась в ответ. Однако глаза ее не участвовали в этой улыбке. Я обвел глазами присутствующих. Веселее всех казался Амарян.
— Да мы, собственно, не о литературе, а об интеллигентности, — подхватил Голубев. — Я до вашего прихода высказал мысль, что интеллигентность появляется только в третьем поколении. Не бывает интеллигентов первого поколения, это абсурд. А Катя со мной не соглашается, привела в пример Пикуля. У него образование всего шесть классов. Он сам сказал об этом по телевидению. Как вы думаете, что такое интеллигентность, Андрей Петрович?
— Так... — добросовестно, задумался он. — Я полагаю, что интеллигентность — это, прежде всего, честность, правдивость, внимание к окружающим, служение людям, обществу.
— То есть соблюдение заповедей Христовых, то, на чем основана наша нравственность, — вставил я.
Кораблевы молчали. Видимо, наш приход их смутил.
— Юрий Михайлович? — обратился Голубев к начспасу.
Амарян сказал, что согласен с Андреем и со мной.
— Катя, ты не высказалась до конца, — сказал Глеб.
По его тону, по тому, как он к ней обращался, можно было понять, что Голубев гордится ею, любуется и хочет нам показать, как она хороша и умна.
— Исконный вопрос русских интеллигентов, — заулыбалась Катя. — Разве что еще вопрос «Что делать?». Как только соберутся вместе, так и начинается... Мне ближе всего взгляд Антона Павловича Чехова. Может быть, вы помните, в письме к брату он писал, что интеллигент уважает всякого человека, вежлив, мягок, сострадателен. Уважает собственность, платит долги, чистосердечен и никогда не лжет, не рисуется, не пыжится, но и не унижает себя. И что-то там еще... кажется, про фальшивые бриллианты и знакомство со знаменитостями.
Голубев был очень доволен, весь сиял.
— Это надо же! Помнить на память письма Чехова! Что значит филолог!
— Брось, Глеб! — сказала Катя. — Повторять чужие мысли легко. Поэтому я бы хотела добавить сюда, во-первых, честь. В широком понятии. Достоинство, благородство, долг, убеждения... Во-вторых, гражданственность. Без нее этот кодекс замкнулся бы на своем «я». Интеллигентный человек не может не думать, не заботиться об интересах других людей, своего народа, своей страны. Без этого жизнь пуста. Тут я полностью согласна с Андреем Петровичем, который сказал о служении людям, обществу.
Вот у нас есть хорошие лыжи, есть пропуск, есть этот номер... Короче, есть то, чего нет у других. Делает это меня счастливее? Нет! Я не могу видеть укоры в глазах лыжников, когда мы проходим мимо них прямо к подъемнику. Я завтра, наверное, встану в общую очередь...
— Боюсь, завтра вы этого не сделаете, Катя. — Это Марианна Львовна. Она давно уже встала и, повернувшись ко всем спиной, смотрела в окно.
Номер Голубева располагался на первом этаже и выходил окнами во двор. Снег за окном валил крупными хлопьями.
— Смотрите, что творится! Теперь, пока не сойдут лавины, Юрий Михайлович никого на склон не выпустит. Сейчас надо думать, как удирать отсюда, пока не поздно. Пойду разведаю, ходят ли автобусы. Спасибо, до свиданья!
Катя всполошилась, она не успела еще угостить Марианну Львовну кофе. Он как раз поспел на маленькой плитке. Просила гостью остаться. Все остальные молчали. В прихожей они с Катей пошептались, и Марианна Львовна ушла.