Страница 53 из 92
Я смотрю в окно и вижу другое утро. В горах утро совсем иное. С вечера невидимые чертенята выкатывают на гребень Домбая большую золотую луну, а в половине третьего утра ее яркий, слепящий диск скатывается по склону Эрцога за горы. Холодный свет сменяется на ледниках более теплым, и этот новый свет начинает разливаться по долинам: где-то далеко за горами поднимается невидимое пока солнце. В это время в мире только три краски — черные скалы, светло-серый лед и голубеющее небо. Небо становится все ярче и ярче, все синее и синее, пока не засветится вдруг облако над вершиной Эрцога. Вспыхнет самый ее кончик, затем розовый свет начнет стекать по склонам. Теперь в мире уже четыре краски — синее небо, блеклые серые ледники, черные скалы и пылающие вершины. Но вот солнце пролилось на ледники, заголубели разломы льда, на гребнях и стенах обрисовались кулуары и контрфорсы, заблестели бегущие по бараньим лбам ручьи. Розовый свет исчезает, и тогда под солнцем лед и снег станут ослеплять алмазным блеском, на который невозможно смотреть без темных очков. Утро сменяется днем
Сегодня я должен заниматься сбором альпинистов. До него еще три месяца, но чтобы получить деньги на проведение сбора в горах, надо уже сейчас подготовить приказ, нужно собрать визы. Я уже подписал проект приказа у юриста, заведующего кафедрой, начальника учебной части, главного бухгалтера, врача, в профкоме и обошел всех деканов. На это потребовалось две недели. То кого-то нет, то кто-то на ученом совете, то неприемные часы... Декан геологоразведки вычеркнул пять фамилий: «Им учиться надо, а не спортом заниматься. Нечего им по горам разъезжать: пусть сдадут сессию как следует». Опять то же самое. Альпинизм в нашем институте включен в учебный план, но в их представлении альпинизмом могут заниматься только отличники. А что мне делать с этими отличниками, если у них ноги дрожат? Для геолога, для полевика, работающего в тайге, в тундре, в горах, физическая подготовка самое главное. Геолог просто не сможет ничего сделать, не выполнит свою работу в горах, если он слаб, нетренирован и не обучен хотя бы элементам альпинистской техники. К чему тогда ему специальные знания?
Теперь осталось самое трудное — проректор. Можно было бы подать ему проект приказа через секретаря, не ходить на прием, но в таком случае он обязательно черкнет что-нибудь на нем, и тогда начинай все сначала. В хорошие времена у меня на приказ уходило не меньше месяца, а теперь, после гибели Староверцева, и двух может не хватить. Почти год таскали меня по всяким комиссиям, но альпинизм в институте не прикрыли. Однако и работать стало невозможно: прямо никто ничего не говорит, а как ставить на документы сбора свою подпись, так каждый что-нибудь да придумает. Боятся. Как будто это они поедут в горы со студентами и им за них отвечать.
За окном я увидел стоящий на запасном пути фанерный бронепоезд, на его серой «броне» написано мелом: «Все вы дураки!» Значит, сейчас будет Каланчевка.
Все началось с телеграммы спасательной службы Эльбрусского района нашему ректору: «Студенты института Староверцев Бебутов без разрешения пытались совершить восхождение вершину Ушбы тчк Староверцев не найден вероятно погиб тчк Бебутов доставлен больницу Тырныауза тяжелом состоянии тчк Просим сообщить родным тчк Начальник КСП Артюнов».
Еще в альпинистском лагере Игорь Староверцев говорил, что ограничивать желания альпинистов, не пускать их на ту вершину, на которую они хотят подняться, это, мол, уязвление свободы человека. Каждый вправе распоряжаться собой как хочет, а все рогатки альпинистских правил вызваны только боязнью ответственности. Во всем мире никаких правил для альпинистов нет — иди куда хочешь.
Мы сидели тогда в их стационарной палатке на кроватях, собирали рюкзаки для выхода на занятия по ледовой технике.
— Мы хотим сами все понять, по-своему, а не по-вашему, — говорил Игорь, — хотим убедиться, что для нас это именно так, а не наоборот. И вы не обижайтесь на нас, Сей Сеич, вы же признаете за человеком право иметь свои представления о вещах. Вот мы и хотим их иметь.
Когда я учился в школе, у нас разбился один мальчик, упал во время перемены из окна. Мы должны были на перемену выходить из класса в коридор, а мы не выходили, носились по партам, бесились, прыгали на окно. Он прыгнул и не удержался... Учителям нужно было, чтобы мы говорили, будто он дежурил и был в классе один. А я не стал врать, сказал, как было. После этого весь класс перестал верить учителям. Потом родители... Правда, свою маму я исключаю, но нам с Тешей достаточно часто приходилось видеть и слышать, как взрослые люди лгут. Теша вообще разошелся во взглядах с отцом, он уходит из дома.
— Вот это зря, — сказал я, — можно разойтись во взглядах, но не порывать с родным отцом, который тебя воспитал. Вы ведь тоже признаете за ним право иметь свои понятия. Так ведь?
— Так. Я тоже считаю, что разрывать с отцом не стоит.
— Что же у вас за взгляды такие? — спросил я с иронией и тут же пожалел об этом: думаю, перестанут они говорить, обидятся. Нет, ничего.
— А очень простые: честность. И совесть. Можно сказать? — повернулся он к Теше.
Тот молча кивнул головой.
— Отец Теши в сорок первом году воевал вместе с моей матерью. А когда встретились, он не захотел ее узнать только потому, что она была в плену.
— Я спросил у него, — после непродолжительного молчания проговорил Теша, — неужели ты действительно не узнал Елизавету Дмитриевну? А он мне ответил: «Ты уже взрослый парень и мог бы понять, что при моей работе и моем положении мне не нужны такие знакомства».
— Мы хотим правды, — продолжал Игорь. — Скажете, не оригинально?
— Нет, не скажу.
— Ну вот, — Игорь стал подбрасывать в руке консервную банку с тушенкой, перед тем как положить ее в рюкзак, — а для этого надо быть самим собой. Как будто просто — и не просто. Получаешься белой вороной. Во всем, за что ни возьмись. Например, футбол. Мы не болеем. Неинтересно нам и даже противно. Массовый психоз. Поиграть поиграем с удовольствием, но сидеть перед телевизором и визжать только потому, что все визжат, мы не станем. Все курят и пьют, а мы нет. И не подумайте, что оригинальничаем, что считаем себя исключительными личностями, просто мы не видим смысла в этом, не видим ничего в этом такого, что делает человека человеком. Как люди начинают курить? Подражая другим. А мы не хотим никому подражать. Нам не нравится, как живет большинство людей, в том числе и некоторые наши преподаватели, и мы не станем жить, как они.
Вот вы спрашиваете, чего мы хотим. Мы отдаем себе отчет в том, что многого еще не знаем. Наверное, мы поймем, чего хотим, когда кончим институт. А может быть, и тогда до конца не поймем. Но нам надо разобраться в жизни, а это можно сделать только тогда, когда сам познаешь, а не верить на слово. В этом мы уже убедились.
Теша молчал, но было видно, что он полностью поддерживает своего друга. Если бы я знал тогда, что они задумали?! А задумали они самоубийство, чистейшее самоубийство. Идти с их подготовкой на Ушбу — верная гибель. Выходит, нужно иногда поверить и на слово. Я был на Ушбе, а они нет, я сделал больше сотни восхождений, а они только одно, и то на простейшую вершину. Ни техники, ни опыта...
Сто раз я спрашивал себя: «А не ты ли виноват?» Нет, совесть у меня чиста. Сбор был окончен, и я со всеми ребятами пошел к морю. Они остались, сказали, будут возвращаться через Нальчик. Не только я, никто из студентов не знал, что у них на уме. Юридически моей вины нет. Но если бы дело было только в этом! Тогда все просто.
Пока я десять лет был в горах начспасом (начальником спасательной службы), сколько я их перетаскал! И каких! Но не снятся они мне по ночам. Игоря я даже не видел мертвым, а вот стоит он все время передо мной, и все... Белобрысый, коротко остриженный, с длинной шеей. Смотрит на меня, и в серых глазах немой вопрос. Не укор, нет, удивление и упрямый вопрос. И еще его мать...
Надо было к ней идти. Сидел я тогда и думал, что я скажу? Что? А если она мне — как Тешин отец: «Это вы убили его». Что я должен делать. Оправдываться? Я учил их избегать опасности, специально учил их, как безопаснее ходить в горах. Все время втолковывал, что альпинизм не риск, а наука избавлять себя от всякого риска. Я учил их думать. Геолог должен уметь ходить в горах, и я учил их этому.